Против подобной аргументации ни у кого не нашлось бы возражений, но отец Симон не мог признать поражение так сразу.
– В этом и заключается самое ужасное! Вы постоянно говорите о Боге, но никогда – о дьяволе, хотя его присутствие неоспоримо. Мало того, что мы не пользуемся инструментами мастера Филиппа, так пленным еретикам еще и дают вино!
– Перед вами отец Николас Эймерик, – теперь пришла очередь отца Хасинто, который едва сдерживал свой гнев, – самый талантливый из инквизиторов, самый уважаемый Папой. Он поощряет подсудимых не потому, что верит им, а потому что хочет узнать их потаенные мысли. Искусно ведя допрос, он может выведать у подозреваемых больше, чем они сказали бы под пытками. Однако при необходимости отец Николас всегда отдает виновных в руки палача – я был свидетелем этого и во Франции, и в Арагоне. Думаю, вы не должны сомневаться в том, кого понтифик избрал своим представителем.
От отца Симона не укрылся призыв к иерархической дисциплине, звучавший в этих словах. Старик поерзал на скамье. Потом из глаз выкатились две большие слезы и по испещренной морщинками коже потекли к белой бороде. Пошатываясь, священник встал и подошел к Эймерику, специально отошедшему в сторону от остальных. Хотел было опуститься на колени, но инквизитор, сдержав врожденное отвращение к физическим контактам, схватил его за руки и притянул к себе. Крепкое объятие тронуло всех, кто его видел.
– Простите меня, магистр, – пролепетал отец Симон.
– Это я должен называть вас магистром, – мягко ответил Эймерик. И опустил руки. – Недопонимание между нами – тоже плод вероломства наших врагов. Но уже завтра с этим будет покончено. Мы отправимся в Беллекомб и наполним цистерну кровью, а башню – телами. Клянусь вам.
Не меньше других взволнованный сценой примирения, сеньор де Берхавель, стоявший у столика, который был завален бумагами, исписанными изящным, мелким почерком, подошел к инквизитору.
– Магистр, вы собираетесь допрашивать женщину-епископа?
– Нет, – поморщился Эймерик. – Сначала надо уничтожить ее секту. Увидев останки своего детища, она сама призовет освобождающий костер.
Выйдя из зала, инквизитор ненадолго задержался, чтобы раздать палачу и ополченцам из Шатийона указания на следующий день. На повечерии, все вместе, доминиканцы спели
Шагая один по ступенькам винтовой лестницы, он наконец смог дать волю своим чувствам, которые подавлял весь день. Эймерику было больно слышать от еретиков обвинения в двуличии. Но больше всего ранил упрек отца Симона в том, что он избегает пыток всеми способами.
На самом деле инквизитор не гнушался причинять допрашиваемым всевозможные страдания и, как того требовал закон, осуществлялось это рукой палача, а не священника. Но у него вызывал отвращение не столько сам процесс, сколько волнение, которое поднималось в глубине души, особенно когда пытали молодых женщин. После таких допросов он ходил мрачный и злился на самого себя.
Эймерик предпочел бы, чтобы насилие было абстрактным, не требовало его присутствия и не задевало чувств. Хотя бы потому, что, самолично допрашивая истязаемого заключенного, он испытывал смущение и даже стыд, сам становясь пленником – чувства вины, которую не облегчало даже обычное оправдание, используемое инквизиторами. И объяснялось это вовсе не глубоким состраданием к жертвам. Если бы Эймерик мог действовать через кого-то, то прибегал бы к любым пыткам, разрешенным церковью, и даже упивался бы собственной бескрайней властью над жизнью и смертью.
В комнате инквизитора было темно и так холодно, что все тревожные размышления улетучились сами собой. Однако снова появилось ощущение, которого он так боялся, – потери контроля над собственным телом, словно ноги, руки и голова существуют отдельно от туловища. Тогда Эймерик разделся догола и лег на ледяной пол, убрав солому. Это позволило ему вернуться в нормальное состояние, чтобы на несколько часов погрузиться в сон без сновидений.
Рано утром у ворот замка инквизитора уже ждал небольшой отряд, готовый отправиться в Беллекомб. Поначалу Эймерик хотел устроить нечто вроде крестового похода, собрав все население Шатийона, но быстро отказался от этой идеи. Во-первых, у них было мало лошадей, даже если считать крестьянских. К тому же всеобщее шествие наверняка оказалось бы слишком медленным и утомительным. Да и враги, если таковые найдутся, могут заметить его слишком рано и успеют либо вооружиться, либо спастись бегством.
Поэтому инквизитор выбрал десять ополченцев – по числу лошадей, – крепких, решительного вида мужчин в полном вооружении. Вызвал из Шатийона аптекаря и приказал ему возглавить отряд. Из своих взял с собой только отца Хасинто и мастера Филиппа, в преданности которых не сомневался.
