– Самое важное останется с тобой. Ты сможешь сберечь всякую ценность, если будешь держаться за нее. Ты выбрал искусство, я поддерживаю твой выбор, ведь искусство когда-то спасло Оскара, должно оно помочь и тебе. Но нужно осознавать, на какую ты ступил дорогу.
– Неужели у меня был выбор, Арлин? – вскричал Чад. – Ведь я не хотел того, что произошло со мной. Неужели у Оскара был выбор?
– Когда находишься рядом с гением, то порой не способен распознать его, что уж говорить о том, кто носит в себе этот дар? Он был гением в начале своего пути, остается им и сейчас. Ты можешь в этом убедиться. Возьми любую картину с любой полки и скажи мне – стоило оно того? Была эта сделка справедлива, как ты о ней думаешь? Оскар отказался от любви во имя искусства. Потерял разум в обмен на способность писать как величайший из живописцев. Я хочу услышать слово художника о другом художнике: действительно то, что за эти годы вышло из-под его кисти, имеет заплаченную за это цену?
– Я могу взять любую из картин?
– Все, что ты видишь вокруг себя, – картины одного художника, Оскара Гиббса. Я собирала его полотна на протяжении долгих лет, начиная с ранних, написанных еще при докторе Марше, заканчивая последними, созданными каких-то две-три недели назад. Прежде чем поместить их сюда, я провожу анализ, пытаюсь понять, есть ли просвет в тумане его наваждения. Я много лет живу в надежде отыскать его. Иногда я спрашиваю себя, стоило ли делать этот выбор – быть с ним без надежды получить хоть толику взаимности.
– И что вы отвечаете себе?
– Мое присутствие должно служить ответом, – произнесла Арлин с чувством. – Ступай. Я знаю каждую из этих картин и могу рассказать, как и когда она написана. – Она указала вперед. – Но перед этим сделай, пожалуйста, три вдоха и выдоха.
– Зачем?
– Сделай их со мной. – Голос ее был пронизан торжеством. – Оскар не доверил мне свою тайну; быть может, она откроется тебе.
Это был последний луч света, озаривший для него ночной мрак, <…> – последняя победа гения над помешательством[49].
Он все не мог решиться. Стоял, глубоко дыша и набираясь смелости, чтобы принять то, что ему предстояло увидеть. Работы Оскара Гиббса, написанные за четыре десятилетия, ждали, когда он прикоснется к их таинственному миру; картины, о которых он грезил, представлял в минуты волнения, стараясь предсказать, что в них заключено, теперь находились в нескольких шагах от него, готовились даровать сокровенное. Чад медлил. Внезапно его сковал такой страх, какого он не чувствовал никогда в жизни. Словно вот-вот должно было случиться нечто столь грандиозное и шокирующее, что оно грозило навсегда изменить его жизнь. Мог ли он торопиться?
Он оглянулся на Арлин: она стояла позади, сложив руки на груди, всем видом отстранившись от него. Она предлагала сделать выбор и решить, готов ли он к тому, чего так страстно желал? Хотела проверить, не отступится ли сейчас, когда так близок. Он повернулся к картинам и заметил легкое движение в промежутках между стеллажами. Как будто в этот самый миг через хранилище пропустили невидимую волну, чьи вибрации потревожили воздух, заставили его измениться. Тотчас хранилище ожило, и Чад вздрогнул, услышав шелест сотен холстов, одновременно сдвинутых со своих мест. До его слуха донеслись тягостные вздохи, не то облегчения, не то тоски, – казалось, что множество невидимых легких вдруг вспомнило о своем назначении и после долгого перерыва вернулось к работе. Теперь хранилище дышало. Свист и хрипы разносились по узким пролетам, они сползали с верхних полок и стелились у его ног, разносились утробным эхом и, отражаясь от стен, становились лишь отчаяннее.
Чад в страхе обернулся – Арлин наблюдала за ним с выражением безмолвной сопричастности, она не сделала ни шага в его сторону, не подарила подбадривающей улыбки, никак не дала понять, что беспокоится о нем. Она была вся – наблюдение, Чад не мог рассчитывать на ее помощь. Да и не стал бы, он должен пройти свой путь до конца, завершить превращение.
Ему даже не пришлось доставать картины со своих мест. Стоило сделать шаг, как образы, запечатленные на холстах, ожили и образовали подобие коридора. Чад ахнул, ошарашенный невообразимой пестротой открывшихся видений, – каким-то невероятным чутьем он смог единовременно пробудить спящие сущности, и теперь они, растревоженные, распускались перед ним.
