Он увидел величественные горы, каких никогда не видел прежде; с их белых шапок неслись по небу длинные, похожие на хвост воздушного змея полосы снега. Его поразили соцветия диких цветов, берущих начало у подножия холма и простиравшихся дальше, за размытую границу округлого поля. Он внимал зову диких серн, топотом копыт сотрясающих упругую влажную землю. Чад услышал свист пастуха, увидел пса, бегущего на зов, почувствовал аромат скошенного сена и яблок-паданцев, тающих прямо в землю. Заметил паука, плетущего сеть, и закатный луч солнца, стрелкой указывающий путь летящей мимо жужелице. Пальмы, гнущиеся под тяжестью сахарных плодов, и прохладный хруст песка, спящее озеро и блеклый хребет неведомой рыбы, рой желторотых пчел и синильную россыпь грибов. И вот уже яростный жар раскаленного вулкана и тысячи камней, бегущих с грохотом вниз, и влажные джунгли, заплаканные и прекрасные, а внутри – мириады пестрых птиц, повисших в густом тропическом воздухе.
– Все это… – в изумлении шептал Чад, озираясь по сторонам. – Да неужто… – бормотал он, дивясь невероятному богатству, открывшемуся его внутреннему взору.
Как можно, чтобы все это создал один человек! Уж не Господь ли он Бог, если сумел вообразить подобное и написать, увековечить величие всей земли, не высовывая носа из больницы, ни с кем не говоря, не замечая белого света. Разве мыслимо, чтобы кто-то, запертый в унылой клетке собственного тела, был способен на подобную щедрость воображения, на такую искусность?
Чад услышал глухой стук и вздрогнул. Череда ярких вспышек замедлилась, и одна за одной картины сбавили ход, чтобы выделить среди собратьев одну, которая тотчас проявилась перед Чадом. Он уже видел ее в академии, когда Торп знакомил студентов с работами Оскара: несколько воинов зулу, высокие и могучие, стояли в ряд, держа в руках орудия и овальные щиты. Их груди пересекали длинные ремни самодельных сумок из выделанной кожи, на заднем плане виднелся край пустынной земли. Самый младший из племени, мальчик лет десяти, держал метательное копье с коротким древком, узкие плечи горделиво расправлены, обутые в сандалии ноги хранили следы ранений и изматывающих переходов, темные глаза смотрели глубоко и бесстрашно. Оброненная художником капелька кармина у зрачка выдавала принадлежность ребенка к дикой земле своих соплеменников. Связь эта прослеживалась в смело поднятом подбородке, выборе стойки, в набедренных повязках из меха диких животных и набранных на тонкую нить бусинах, похожих на человеческие зубы. Люди принадлежали своей земле и крепко стояли на ней, глазами принимая даль, а сердцем – жизнь, готовые сразиться хоть с врагом, хоть с диким зверем. На их икрах блестели медные кольца, дающие знать, когда от усталости пора прекратить погоню, а на головах белели перья, служащие опахалами в длительной засаде. Они росли в мире, где не существовало иного помысла, чем преодолеть день в решимости и отваге, служить на благо племени и добывать пропитание для слабых.
Зулусы не двигались, не издавали ни звука, разглядывая Чада с любопытством и настороженностью. Они держались мирно и, казалось, не несли угрозы, но стоило Чаду протянуть для приветствия руку, как мальчик грозно нахмурился и, громогласно крикнув, замахнулся орудием. Он метнул ассегай[50], и тот полетел с потрясающей меткостью, Чад едва успел увернуться, и копье с подсохшими бурыми пятнами на рукояти просвистело в каких-то двух-трех сантиметрах от головы. Вслед за этим остальные воины приняли боевые стойки и заулюлюкали, намереваясь последовать примеру младшего из группы.
В тот же миг картинка начала таять и дробиться на фрагменты, и вновь закружилась череда образов, и замедлился ритм неправдоподобной карусели, и вот уже перед Чадом возникла не картина, а ширма, собранная из нескольких панелей с натянутой на рамы рисовой бумагой. На ней виднелись горные хребты и узкие тропки, сбегавшие вниз по склонам. По одной из них спускалась девушка, стан ее казался таким тонким, что мог сойти за деревце. На ней было изысканное одеяние с крупными распустившимися цветами. Она ловко перепрыгивала через камни и, приближаясь к воде, напевала песню, мелодия которой сливалась с жемчужным шепотом прозрачного потока. Это был незнакомый и поэтичный язык, звуки его свободно лились из округлых алых губ, похожих на лепестки орхидеи. Девушка присела у воды, не прекращая тихую песнь. Лицо ее светилось, внутри она чувствовала биение крохотного сердца, которое вторило ее собственному, и звук этот наполнял ее счастьем. Мир, который она видела вокруг, впервые за долгое время казался ей прекрасным, потому что она смотрела на него глазами будущего ребенка, воображая его удивление при виде могучих гор, ласковой речки и дивного неба.
