Арлин старалась шагать вровень с ним, бережно поддерживая. Они вышли на улицу, свежий воздух ошарашил Чада, он и забыл, как благотворно может влиять природа на самочувствие. Вокруг неистовствовала зелень, ее вспышки, подобно лучшим из картин, контрастировали с ярко-голубым небом, придавали окружающему пейзажу оттенок недостоверности, чего-то благоговейного, почти божественного.
– Мэри – труднокурабельный пациент, – вздохнула Арлин. – Она провела в исправительном отделении несколько лет, прежде чем ей было позволено перейти в открытое. Когда вы познакомились, она действительно шла на поправку.
– Это я виноват в ее трагедии. Я нарисовал для нее картину, и она не смогла справиться.
– Едва ли это так. Ее диагноз слишком непрост, чтобы можно было списать на что-то стороннее. Мэри была подобрана подходящая терапия, я думала, что ее сложности позади, но увы.
– Мэри, Генриетта, эти женщины убили собственных детей. Неужели кто-то способен продолжать жить после того, как сотворил подобное? Разве не существует для них наказания?
– Едва ли в нем есть нужда, эти люди и так наказаны фактом своей болезни.
– Как же так… – выдохнул Чад.
– Единственный способ убить любовь – это убить человека, который ее к тебе испытывает. Так сказала Мэри, когда ее спросили, почему она совершила то, что совершила. Мэри не выдержала груза любви. Как бы то ни было, Бетлем не выносит суждений поступкам. У каждого пациента свой путь, и часто, увы, он слишком обременителен. Каждый наш сотрудник понимает, какое болезненное побуждение стоит за тем или иным деянием. Ты вспомнил Генриетту – хочешь знать, какое наказание она получила за то, что выстрелила в своих детей?
Тем временем они уже добрались до места. Чад не бывал здесь прежде. Перед его глазами предстало приземистое, наполовину ушедшее в землю строение. Оно походило на старый каменный сарай, петли на дверях проржавели, кирпич имел бурый, как у жареной свеклы, оттенок.
Чад смотрел, как Арлин достает связку ключей и выбирает нужный. Она продолжила:
– К ней применили самое страшное наказание из всех возможных. Генриетта не подвергалась насилию, в нее не кидали камнями, не морили голодом и не заковывали в кандалы, хотя я уверена, люди не упустили бы шанса поступить именно так. Судья, вынесший вердикт для Генриетты, посчитал, что самым страшным испытанием для нее станет одиночное заключение. Она была приговорена до конца дней оставаться одна. Судья не мог выдумать пытки страшнее. Пытка собой. Вот что стало ее карой. Она умерла взаперти, до конца дней пребывая в узилище собственных кошмаров. Ее больше не лечили, болезнь стала прогрессировать, доведя в конечном счете до страшного, мучительного конца. – Арлин отперла дверь, и Чад увидел, что вниз от входа устремлялась выдолбленная прямо в земле лестница. На него дохнуло могильным холодом.
– Где мы?
– Скоро поймешь. Здесь недалеко. – Арлин стала спускаться в темноту.
– Почему люди так слабы… – произнес тихо Чад, глядя в спину Арлин, пока она все глубже скрывалась в сумраке подвала.
– Генриетта и так считала, что мертва, – не думаю, что она осознавала свою участь, принимая во внимание ее болезнь, в особенности в последние годы жизни. Однако кроме разума мы имеем тело, оно, словно якорь, привязывает нас к реальности, напоминая, из чего мы состоим, а главное – где находимся. И пусть сознание хоть сто раз перерисует реальность, тело не даст увериться в созданной мозгом иллюзии. Генриетта верила в божественное предназначение, ее поступок в ее же понимании являлся праведным, но вознесения, воссоединения с убиенными детьми на небесах, которого она так ждала, не произошло. Ее тело, насильно удерживаемое в камере-одиночке, не позволило ей до конца поверить в собственный мираж.
– Чтобы потерять что-то, нужно прежде всего это иметь, – прошептал Чад и не увидел, но почувствовал, как Арлин остановилась. Затем раздался шорох шагов, и он понял, что они стоят перед железной дверью, похожей на ту, что он видел в хранилище.
– Любопытно, что ты сказал мне об этом именно сейчас. – С этими словами она толкнула дверь.
Он тотчас узнал место, в котором они оказались. Художественное хранилище Бетлема, то самое, где несколько недель назад его так жестоко предало собственное сознание. Таинственное подземелье, в котором хранились отпечатки тысяч болезней, результат множества патологий, отголоски чужих мучений. Здесь было все по-прежнему, не считая того, что в этот раз в хранилище их было двое, и Чад вошел с другой стороны и мог обозреть помещение с непривычного ракурса. Однако отличий было мало – все те же высокие этажерки с глубокими полками, на которых покоились сотни вредоносных картин.
Чад гадал, почему Арлин по собственной воле привела его в место, которое раньше так рьяно от него скрывала.
– Я хочу показать тебе одну картину. Следуй за мной, – произнесла она и, выбрав один из проходов, уверенно пошла вперед. Шаги ее гулко отдавались от пола, фигура казалась напряженной.
