– Тебе не добраться до Мэри, они спрятали ее так далеко, что теперь никто больше ее не увидит. – В голосе Эвет звучало злорадство. – Чад, куда ты, – плаксиво запротестовала Эвет, – не уходи, давай рисовать!
Чад бросился к двери. Он выглянул в коридор, – кто-то из пациентов стоял у распахнутого окна и смотрел на улицу сквозь решетку. Нужно пробраться к основному входу в конце коридора. Чад знал, что там пост, на котором всегда кто-то дежурил, и две двери, одна из которых, внутренняя, держалась запертой на ключ.
Стараясь не бежать, Чад приблизился к проходной, бледный, со стекающими по лицу струйками пота. На посту нашлась Дженни; она взглянула на Чада, и в ее глазах промелькнуло удивление, быстро сменившееся настороженностью. Однако Дженни ласково улыбнулась и, выйдя из-за стола, остановилась в двух шагах от Чада, оценивая его растрепанные волосы, помятую пижаму и взволнованный вид.
– Я могу чем-то тебе помочь? Чад. – Она намеренно выделила его имя.
– Да, – пробормотал он, раздумывая, как озвучить свою просьбу, чтобы она не показалась надуманной прихотью. – Послушай, Дженни, я тут вспомнил, что у меня хранятся рисунки Мэри, те самые, которые она оставила в мансарде, перед тем как… Ну, ты знаешь.
– Так…
– Вот я и решил: они понадобятся ей там, где она сейчас находится. Наверняка она будет искать их, когда вернется в Бетлем, и я подумал, что мог бы передать.
– Боюсь, это невозможно, – тихо произнесла Дженни, и в глазах ее промелькнула тень.
– Почему? Она умерла?
– Нет-нет, она жива… – Дженни замялась и осторожно произнесла: – Просто… Она не сумеет оценить твой подарок…
– Как это? – спросил Чад растерянно. – Арлин сказала, что у нее все наладится.
– Да, да, она пришла в себя. Но она… Как бы это сказать, не вполне осознает себя.
– Мэри сошла с ума? – тихо произнес Чад, чувствуя, как его накрывает тупая опустошенность.
Дженни не ответила, и именно это напряженное молчание стало для него красноречивее любого слова. Он прочел ответ в сочувственной улыбке Дженни, в руке, протянутой для поддержки. Итак, страшное случилось. Мэри окончательно потеряла рассудок. Она больше не напишет ни одной картины, ни той, которую повторяла изо дня в день, ни какой-либо другой. Теперь она никогда не покинет Бетлем. Это ее наказание за содеянное, за то, что отняла жизнь у той, кому сама же ее подарила. Да, все же это было покаяние – прыжок из окна мансарды, она совершила его не просто так, в этом Чад был уверен. Это был жест отчаяния, признание в том, что она не сможет жить после того, как ей открылась правда. И это он, Чад, виновен в этом. Своей нелепой, необдуманной выходкой он сдвинул ее сознание и подтолкнул к ужасной истине, от которой Мэри так старалась убежать, спрятаться в уютном однообразном мирке Бетлема. Мог ли он винить себя? Еще бы. Она ведь была больна! Теперь Чаду остается лишь сокрушаться о том, что он лишил ее шанса на выздоровление. Сам того не желая, он пробудил в ней ясность, к которой она не была готова, открыл ей правду, которая лишь навредила. Ему не было прощения.
– Все хорошо? – Ласковый голос Дженни вернул его к реальности.
Он покачал головой и, не чувствуя ног, осел на пол. Обхватив голову руками, укрывшись ими, словно щитом, он принялся плакать. Его тело била крупная дрожь, разум же был переполнен сожалением.
– Несчастные, несчастные, – стонал он, ощущая груз всех психических недугов на свете, все горе, что они приносят людям. Чад горестно всхлипывал, пронзенный болью тысяч отравленных скорбью сердец.
Непостижимое проклятье заключает в себе безумие, невыносимое страдание переполняет жизнь тех, кто волею судьбы оказался в тисках любви к одержимому. Как можно довериться любви, если безумие уже указало на следующую жертву, сделало выбор. Что остается тем, кто знал ее когда-то счастливой и беззаботной? «Как все бренно! – с ужасом думал Чад. – Как зыбко, непостоянно… Можно день за днем просыпаться здоровым, раз за разом сохранять ясность ума, но стоит какой-то мысли задержаться, разрастись, как происходит страшное: вместо человека, которого ты знал, является незнакомец с блуждающим взором, одержимый пугающими видениями и бормочущий невнятный вздор. Теперь нужно беречься его, ведь он способен затянуть и тебя в пучину безумия, где настаивается горечью его собственное чистилище».
– Чад? – Его вывел из оцепенения голос Арлин. Она подошла и склонилась, на ней был белый медицинский халат, вид его успокаивал. – Поднимайся, пойдем.
Он послушался и, несколько раз всхлипнув, послушно побрел следом.
– Куда мы идем? – спросил ее Чад. От взрыва эмоций не осталось и следа, плечи его поникли, взгляд был устремлен под ноги.
– Я хочу кое-что показать, – произнесла она. – Это должно помочь тебе.
– Мне нужно рисовать.
– Ну и напугал же ты Дженни! Ей не стоило говорить с тобой о Мэри, но она новенькая и не знает, как ты привязан к ней. Я сама должна была сказать…
