И он стал думать о себе, о нужде воплотить собственный замысел, о том, как был воодушевлен, собираясь в Бетлем. Ему вспомнилась и миссис Шелл, и ее робкая вера в то, что Чад станет знаменитым, – она гордилась им, как сыном, хотя он никогда не относился к ней иначе, чем к обычной домовладелице. Ему стало совестно. Люди, к которым он привык приближаться лишь в мгновения творческого контакта, при позировании, теперь будто явились ему во всей сложности и полноте. Он так привык забывать о них, стоило им выпасть из поля его зрения, что Чад считал их в какой-то степени несуществующими. Но здесь, в Бетлеме, что-то сталось с ним, он сделался чувствительнее, в нем проявилась непривычная и чуткая настороженность. Впервые за много лет ему хотелось давать, а не брать, слушать, а не говорить, жить, а не страдать.
Его отвлек грохот. Кто-то из пациентов опрокинул доску с шахматными фигурами. Это послужило сигналом, и Чад поднялся. Нужно найти в себе силы и сделать то, что велела ему Арлин, – забрать вещи Мэри.
В мансардном помещении почти никого не осталось. У окна делали последние замеры рабочие – вероятно, теперь на него установят решетку. На двери виднелись свежие следы от врезки замка. Чад осмотрелся. Похоже, место служило складом ненужных вещей; он бросил взгляд на пустые стеклянные емкости, выставленные в ряд на прибитой полке, пустую птичью клетку с табличкой. «Глаз человека – не что иное, как окно в разум»[30], – гласила она.
Кроме того, ему попалась на глаза лежащая прямо на полу палитра с пестрыми мазками давно засохшей краски. На первый взгляд ничего особенного, белая пластиковая палитра, каких множество в любом художественном магазине, но, приглядевшись, Чад обнаружил, что каждый цвет был подписан. Черную кляксу венчала подпись
– Карты пациентов за последние триста лет, – послышался голос Арлин, и Чад обернулся. – По крайней мере, какая-то часть.
– Я думал, вы еще на собрании, – отозвался он, наблюдая за ее перемещениями.
– Они справятся без меня, – проговорила Арлин и подошла к одному из шкафов, им оказался побитый временем экспонат из красного дерева. Выдвинув верхний отсек, Арлин пробежала пальцами по документам и выудила одну из папок.
– Генриетта Хэнс. До чего необычная история! – Она кивнула, открыв документ. – Но прежде чем поведать ее, мне нужно кое-что спросить у тебя, – произнесла Арлин, с укоризной склонив голову. – Почему ты вызываешь у моих пациентов такие реакции? Что в тебе такого, что заставляет их выходить из себя?
– О чем вы?
– Мне доложили про эпизод с Мэри. Ты показал ей какую-то картину, после чего она потеряла связь с реальностью.
– Я пытался помочь ей. Мне казалось, я увидел в ней то, что она сама позабыла.
– Вот как? – Арлин сузила глаза. На груди ее поблескивал серебряный крестик.
– Я лишь сделал ответный шаг. Мэри доверилась мне, подарила рисунок, и я тоже нарисовал для нее картину, почти такую же, только слегка изменил сюжет, продвинул повествование вперед. Мне показалось, что Мэри застряла, вот я и подумал, что могу усовершенствовать, подтолкнуть ее творчество.
– Что, прости, ты сделал?
– Я решил напомнить, что ее ждут дома. Я только хотел, чтобы она об этом не забывала. – Чад нервно сглотнул. – Что я сделал, Арлин? Вы сами велели мне направлять пациентов.
– Направлять, а не делать за них работу. Ты не понимаешь…
– Но почему, что такого в этом рисунке? – вскинул руки Чад.
– Какая необдуманность! – воскликнула она. – Ты должен был стать бесплотным духом, музой, которая вдохновляет, но не обнаруживает себя. Твой поступок нанес Мэри травму, о которой ты даже не подозреваешь. Это моя вина, нужно было получше подготовить тебя. – Арлин сняла очки, повернула голову и с тяжелым вздохом бросила взгляд за окно. – Кажется, ты до сих пор не понял, что значит живопись для моих пациентов. Думаешь, нашел панацею? Считаешь, что врачи не знают, как подтолкнуть того или иного художника, направить его созидательную силу? – Она вновь повернулась к Чаду. – Ты удивишься, узнав, на что способна современная медицина!
– Думаете, это я спровоцировал ее попытку самоубийства? Арлин, пожалуйста, скажите мне, что я не виноват! – Чад в отчаянии заломил руки.
