С момента приступа, который приключился с ним в бетлемском хранилище, прошло шесть дней, физические показатели Чада вернулись в норму, и, по прогнозам Арлин, ему давно пора было встать с больничной койки и вернуться к прежним занятиям, однако его ментальное состояние день ото дня становилось все хуже. Чад отказывался подниматься, жалуясь на слабость, и страдал от этого, понимая, что им владеет нечто бесконтрольное и более могущественное, чем воля или усилие, что-то безжалостное.
Арлин не отходила от его постели. Делала заметки, подмечая малейшие изменения в душевном состоянии Чада. Ей не нравилась тенденция. Надежда на то, что она стала свидетелем какого-то случайного, единичного эпизода, таяла на глазах, ведь с каждым днем прибавлялись все новые тревожные симптомы. И если в самом начале Чад просто лежал в палате и лишь непривычная задумчивость служила признаком неожиданного душевного разлада, то теперь прибавились и жалобы на физическое недомогание. Чад то сетовал на мигрирующую мышечную боль, то признавался, что не может двигать губами, так как у него нет сил говорить. Он выглядел плохо. От больничного воздуха румянец сошел с его лица и кожа приобрела болезненный сероватый оттенок. Глаза теперь смотрели испуганно, взгляд сделался излишне созерцательным, сосредоточенным на чем-то невидимом, словно существовала жизненная необходимость следовать за каким-то внутренним движением, фокусировать на нем внимание.
Меланхолия. Есть ли в жизни человека нечто столь же неуловимое и в то же время существенное, как это нежное чувство, с такой жестокостью терзающее душу? Она живет в уключинах пальцев, перетекает в центр ладони и оттуда пробирается в средостение, где раскрывается мрачным и плавким цветком, вызывая душевное томление. Нечто темное и громоздкое поселилось у Чада в груди, и движения его стали слабыми, а тело – податливым. Когда его пытались усадить, он едва не валился на бок, стонал от внутренней боли и не мог найти слов, чтобы описать ее. Трогая грудь, он озирался по сторонам, пытаясь призвать на помощь Арлин, медсестер, хоть кого-то, способного вернуть ему самообладание, избавить от навалившейся на него тоски, но ничего не помогало. Витальная энергия покидала Чада, и каждый день это становилось все более очевидным.
Однажды Арлин все же сумела вывести Чада на разговор. Первым делом он спросил ее о самочувствии Мэри, о которой, по-видимому, все еще волновался. Когда Арлин заверила его, что Мэри потихоньку идет на поправку, Чад притих и, в задумчивости подперев подбородок, принялся бормотать старое, давно позабытое Арлин стихотворение. В нем говорилось о душевном смятении влюбленного человека, о поиске романтической, идеализированной любви. Она не стала прерывать его, впрочем, он и сам не сумел дочитать: остановившись на полуслове, опустил голову на грудь и мягко задышал, словно желая убаюкать себя. Арлин, прислушиваясь к дыханию, спросила его об одиночестве. Он отозвался на этот вопрос и как будто удивился тому, как безошибочно угадала она его настроение. Подобие улыбки пробежало по губам Чада, и он, поведя глазами, сказал, что действительно чувствует одиночество, но это его вовсе не расстраивает.
– Знаете ли, Арлин, – сказал он, – я привык думать, что в одиночестве человек отчаян, но теперь я понимаю, что люди – это бремя, которое хорошо бы скинуть. По-настоящему тебя не поймет никто, а ведь важно разобраться самому, прежде чем соглашаться с другими. Одинокий человек – силен, ведь он уже умер. Я одинок, но никогда я не был так равнодушен к этому. Я будто нахожусь в комнате, и эхо моего голоса отдается от стен и возвращается неизменным. Горько слышать свой голос, и только его, но это и есть правда, ведь так, Арлин? Разве наш голос – не то единственное, что мы должны услышать?
Напрасно Арлин пыталась убедить его в необходимости общения – Чад неохотно шел на контакт, а потом проваливался в пучины самосозерцания, как мореплаватель, неторопливо уходящий все дальше от родного порта и все больше утрачивающий связь с домом. И все же Чад не до конца замкнулся в себе. Изредка он оживал, взгляд его приобретал знакомые искорки, и в тот миг Арлин хваталась за блокнот и записывала все, чем он успевал поделиться с ней.
Сведения эти были ценны для нее как для специалиста, и в то же время она понимала, что не может оценивать его привычными мерками, не может провести классический сеанс lege-artis[45]. Она должна была найти особый подход, который учитывал бы особенности этого уникального медицинского случая.
