Арлин вспомнила, каким он был, когда только приехал в Бетлем: чуть возбужденным, слегка озадаченным. Tabula rasa![47] Теперь же всем существом художника правила твердость. И это при такой слабости, после потрясения, которое он пережил! Каким-то непостижимым чутьем Чад сумел нащупать трепещущую жилку, едва слышным биением поддерживавшую в нем жизнь. Интуитивная тяга к самоисцелению указала ему путь, и он послушно встал на него. Арлин была рада тому, что в жизни Чада существует искусство и что оно может помочь ему ненадолго отвлечься от тягостных мыслей, однако она не питала иллюзий по поводу того, как долго продлится это видимое благополучие. Не раз она была свидетелем улучшений, которые являлись лишь предвестниками бури. Арлин понимала, что не может считать возросшее увлечение живописью положительной приметой по одной простой причине: слишком уж резкой оказалась эта перемена, чтобы списать ее на органично протекающий процесс, – слишком близко проходила граница, и слишком многое было поставлено на карту.
– Может, стоит поменять? – кивнула Арлин на стаканчик с растворителем. – Он же сплошь красный.
– О нет, не стоит. Сегодня мне его не хватает.
– Хорошо, – произнесла Арлин и машинально бросила взгляд на тюбики с краской, лежавшие на подставке, их было всего три: угольно-черный, охра и белый. Арлин удивленно оглядела столик, красного не нашлось.
– Постой, – произнесла она, еще раз удостоверившись в своем наблюдении. – Я не вижу тюбика…
– Красный мне кажется наиболее выразительным для образа, что пришел мне, – как ни в чем не бывало произнес Чад. Затем он приподнял край пледа, наброшенного на его бедра, и сделал странное подныривающее движение пальцами, держащими кисточку.
– Что это? Что там такое? – пробормотала Арлин, следя за его рукой, скрывшейся под покрывалом. Она чуть более пристально посмотрела на грубоватую больничную ткань покрывала и только сейчас заметила, что поверх невыразительного блеклого рисунка, отпечатанного на ткани, виднелись более темные по цвету неровные пятна.
Вмиг она ощутила, как у нее похолодело в груди. Она осторожно протянула руку и отвернула край покрывала. В тот же момент перед ее глазами предстало то, чего она и опасалась: пятна крови, словно алые цветы, распустившиеся в небе, расходились по голубой ткани пижамы. Арлин вскрикнула и прошептала, едва владея собой:
– Бог мой, Чад.
– Простите. – В смущении он попытался прикрыться. – Мне очень нужен был красный, а медсестер просить не хотелось. Они и так слишком добры.
– Дай мне посмотреть. – Она стянула с него одеяло, пытаясь определить расположение раны. Судя по локализации пятен, она находилась в районе паха, часть отметин уже подсохла, но были и те, что зловеще отдавали влажным блеском. По всей видимости, порезы были нанесены совсем недавно и все еще кровоточили. Чаду была необходима срочная медицинская помощь, он мог задеть артерию, медлить было нельзя. Арлин бросила еще один взгляд на его лицо и чертыхнулась, коря себя за то, что списала бледность Чада на переутомление. Сколько крови он уже потерял? Чем нанес себе раны? Нужно поднять его. Она попыталась заставить Чада встать, но он упрямо воспротивился этому. Так и не справившись в одиночку, она бросилась в коридор и позвала медсестер, которые, вбежав в палату, тотчас оценили обстановку. Задав пару уточняющих вопросов, они принялись за дело: уложили Чада, разрезали штаны, чтобы оценить повреждения – на счастье, все они оказались неглубокими, – обработали раны, наложили повязки, а затем вызвали санитара, который помог пересадить Чада для смены белья и вновь уложить его на место.
Все это время Чад сохранял спокойствие, словно произошедшее и вовсе не касалось его. Но спустя несколько минут он как будто все осознал, и на его лице воцарилось растерянное выражение. Он забормотал что-то невнятное, обращаясь к Арлин, которая, вне себя от волнения, склонилась к нему в попытке расслышать. Но она мало что поняла из несвязного бреда и заговорила сама:
– Ты же понимаешь, что мне придется доложить об этом? – Арлин сокрушенно покачала головой: – У меня будут большие неприятности.
В ответ Чад что-то снова пробормотал. Арлин взяла его дрожащую руку.
– Что ты говоришь? Я не понимаю. – Она приложила руку к горячему лбу, на пальцах осталась испарина. Чада била лихорадка.
– Дайте ему седативное, – приказала она медсестре. – Он должен поспать.
Пока организовывали капельницу, Чад как будто ненадолго пришел в себя. Он приоткрыл глаза, с трудом удерживая их фокус на Арлин.
– Все есть в нас самих.
– Сейчас тебе поставят капельницу, и ты уснешь, Чад. Когда ты очнешься, мы сможем поговорить. Сейчас это лишнее, слышишь? Закрывай глаза.
Он не поддавался. Улыбаясь через силу, искал ее руку, а найдя, попытался сжать слабыми пальцами.
