Едва наступало утро и Чад открывал глаза и обозревал все тот же вид: пустую больничную стену, не украшенную ни единым ярким пятном, в углу – стул для посетителей, столик и бумажную занавеску по периметру кровати, – его накрывало горестное отчаяние, и он вновь закрывал глаза, жалея, что вообще открыл их. И хотя в тиши собственных мыслей ему не становилось лучше, но мысли, какими бы тоскливыми они ни были, оставались подвижны и, в отличие от окружающего его пространства, создавали в голове хотя бы подобие движения.
Чад понимал, что болен. Его жизнь подверглась изменениям, и он сознавал, что в какой-то момент потерял бдительность и утратил контроль над ситуацией. Вследствие непростительной оплошности его сознание совершило скачок и теперь находилось в той сфере недосягаемого, куда Чад, при всем желании, не способен был дотянуться.
Он перестал читать, хотя раньше ему это приносило радость, не мог смотреть телевизор, один лишь вид его вызывал у Чада тошноту, а голоса, несущиеся из радиоприемника, заставляли дрожать от страха. Все, что ему было доступно теперь, – лишь наблюдать, и он вел неслышный отсчет пролетающим дням, стараясь не горевать о том, что не получалось наполнить их смехом или событиями. Чад оказался в тени собственной жизни, и в сумраке выбранного укрытия всегда было тревожно и прохладно, как под мостом. Ему все никак не удавалось сделать упрямый шаг под горячие исцеляющие солнечные лучи, и даже когда очень хотелось, что-то внутри останавливало Чада от попытки ухватить редкие вспыхивающие мгновения. Вся его сущность отныне преисполнилась тоской, она отяжеляла каждое движение, отдавала горечью, когда Чад делал вдох, и тянула обратно, когда он пытался подняться. В конце концов ему не оставалось ничего, кроме как принять тоску и наделить ее правом властвовать, как наделяют правами человека, которым не дорожат, но боятся потерять. Ведь, несмотря на то что Чад страдал, он все же мог взглянуть на свой недуг со стороны и оценить его не как что-то внутреннее, но как нечто, пришедшее извне, а значит, оно пока еще было гостем, а не хозяином.
Со временем он нашел возможность делать перерывы в своем тягостном пребывании. У него не хватало сил ходить, но из-за унылого однообразия дней он привык уноситься мыслями прочь и все чаще думал о том, как бессмысленна и обыденна человеческая жизнь, если задуматься о ней честно. Чад обдумал этот вопрос с десятка разных сторон и не пришел ни к какому утешающему выводу: как ни старайся, не найти утешения в процессе увядания, которым является существование. Однако вместе с этим ему пришла в голову любопытная мысль. Думая о неизбежности смерти, Чад решил, что старость в целом не так уж плоха и по сравнению с молодостью все же более гуманна. Что-то в глубине сердца подсказывало Чаду, что в молодости, с ее неправдоподобным цветением, бьющей через край энергией, есть что-то варварское, что-то непримиримое с самой идеей отречения. Как отдать всего себя избранному пути, если твое тело неусидчиво, да к тому же прекрасно! Пылающие гормоны гонят прочь из любого замкнутого пространства, взгляд не желает фокусироваться на одном объекте – о каком перерождении можно говорить, если ты годен лишь для исполнения назначенных органами задач? Другое дело – старость. Она подобна деревьям, что больше не плодоносят и предстают угасшими, уязвимыми перед болезнями и непогодой. Больше не за что зацепиться глазу, остается только принять однажды установленный порядок ветвей, их уже не коснутся перемены. Но и в этих уставших великанах не останавливается жизнь. Под изношенной корой все еще течет сладковатый сок, клетки объединяются в ткань, а корни шевелятся под почвой. Старость пронзительней молодости, все потому, что ничего больше не отвлекает ее от жизни.
«Если смотреть на болезнь как на старость, – думал Чад, – то она может стать союзником. Отныне все, с чем я должен бороться, – лишь эта грусть, которая течет по венам, как отрава, которую я принял по неосторожности, но пока я жив, покуда она не убила меня, я могу действовать по мере сил. Если раньше мне приходилось сражаться с тысячей врагов, то теперь остался лишь один, и раз уж он не намерен уходить, я буду использовать грусть во благо, как если бы она пришла, чтобы обучить меня, указать путь туда, где я еще не был.
Я искал учителя и наделил его человеческим именем, тогда как учитель явился ко мне в ином образе. Грусть, боль – вот отныне мои учителя! Я не бесплоден, я лишь страдаю. Невелика цена! – Чад хохотнул, бесшумно и не задействовав мимики. – Я не стану противиться. – Он склонил голову. – Я не признаю поражение, а заявляю о том, что способен жить с тем, что постигло меня. Я теперь другой».
