– Смогу ли я превзойти самого себя? Мне важно услышать это от вас, Арлин. Ни Торпу, ни Аманде я не доверяю так, как вам. Вы здесь так долго и видели так много! Скажите, смогу ли я стать тем, кем не являюсь? Возможно ли человеку загадать идеал и достигнуть его, оставаясь при этом собой? Или я должен сначала умереть, прежде чем воскреснуть?
– Милый мальчик, сейчас не лучшее время для подобных разговоров.
– Арлин… Прошу…
– Я не знаю, как ответить на твой вопрос. Люди бренны, они не желают покидать однажды построенную ими клетку. Но если кто-то сумеет… – Она помедлила, наблюдая, как капля за каплей устремляется по прозрачной трубке снотворное. – Я имею в виду, если человек по-настоящему готов разорвать эти узы – все, что держит его, – выйти навстречу новому, то, пожалуй, я бы назвала этого человека смелым. Нет, скорее отчаянным. Я бы восхищалась этим человеком и внимательно наблюдала за его превращением. – Чад едва ощутимо сжал ее пальцы, следом она почувствовала, как тает напряжение в его лице, а дыхание постепенно выравнивается.
– Я все думаю, откуда берется чувство.
– И?
– Оно рождается от мысли, как росток от семечка, – пробормотал Чад в полудреме. Он напоминал Арлин пресытившегося впечатлениями ребенка, который, пережив долгий и утомительный день, послушно отдавался спасительной дреме.
– То, что ты спрашиваешь, Чад, – прошептала Арлин, – лежит за гранью твоей силы. Это простирается так далеко, что кажется обманом. Но если ты смел настолько, чтобы посмотреть в ту сторону, отойти от себя, позабыть себя, наверное, тогда это бремя перестало бы терзать твою душу. Жизнь может быть построена только на утраченном. Мы не можем печалиться о том, чем обладаем, но нас переполняет горечь, если в какой-то миг мы осознаем, чего лишены. Ты не имеешь многого, как и каждый из нас, но, в отличие от других, твое сердце отзывается на пустоту. Лишь великий дух способен заявить о печали. Твоя меланхолия не что иное, как стон утерявшего, но знай, что чем больше ты утратил, тем большим вознаградит тебя разум. – Дыхание Чада становилось все тише, рот приоткрылся, веки расслабились. – Помни, что он не терпит пустоты, – проговорила она, зная наверняка, что он крепко спит и не слышит ее. – Ум не терпит изоляции и воссоздает утраченное с осязаемой достоверностью. Ты тоскуешь по утерянному, но не должен поддаваться обману. Ты должен различить в его шуме давнюю правду. Не сторонись ее, не то подсознание сделает эту работу вместо тебя. Не все безумцы – гении, но если гений безумен, то он беззащитен, как зверь, ослепленный яростью. И в таком случае его сил не хватит для последней, изнуряющей схватки. – Чад был так уязвим в эту минуту, так трогателен, что Арлин не удержалась и нежно коснулась его щеки. – Отдыхай, а потом просыпайся, и пусть боль незримого отступит от тебя. Ты справишься.
Арлин разыскала Эвет на заднем дворе, где та играла в баскетбол с другими пациентами. Она и забыла, что сегодня был день активного отдыха – день, в который пациенты Бетлема, все, кто желал и был способен принять участие в соревнованиях, собирались в команды и зарабатывали очки. Обычно Арлин присутствовала на подобных мероприятиях не в качестве врача, а в роли игрока – ей нравилось хоть изредка смотреть на своих подопечных другими глазами и участвовать в их жизни. И хотя ей не всегда удавалось вовлечься в процесс, Арлин находила приятным выражение радости, которое вспыхивало на лицах, восторженные возгласы, когда удавалось забить гол или набросить кольцо на колышек, хлопки и дружеские постукивания по спине – пусть ненадолго, это все же создавало иллюзию благополучия. Когда пациентам удавалось одержать маленькую, но столь значимую для каждого победу, Арлин радовалась этому больше любого из них.
Яркий солнечный свет заливал полянку, на которой велась игра. Арлин с облегчением сняла обувь и сбросила халат, оставив его на спинке одного из стульев, выставленных вдоль стены. Там же, в тени, сидели два медбрата и медсестра, с улыбками наблюдая за игрой, ни на минуту не теряя бдительности.
Это была упрощенная версия баскетбола: на противоположных сторонах небольшого поля, на двух столбах метра полтора высотой размещались кольца с сеткой. Они были шире обычных, но даже с этими условиями справлялись далеко не все. Игра шла медленно, то и дело участников что-то отвлекало, и тогда кому-то из персонала приходилось подходить и уточнять, все ли в порядке. Арлин увидела и Льюиса, его трудно было не заметить: он возвышался над другими участниками подобно горе, окруженной холмиками, но держался, как всегда, застенчиво. Арлин вздохнула. Она так устала оценивать пациентов, наблюдать их через призму профессиональных навыков. Вот и сейчас она снова заметила заторможенность Льюиса и насторожилась. Ему нельзя перегружаться – пусть он и выглядит могучим великаном, в душе он сущее дитя и устает так же быстро. Нужно дать медсестре распоряжение присмотреть за ним. Пусть поиграет, но не больше десяти минут, потом его следует направить в палату.
