Он гораздо меньше прежнего, но куда красочнее. Между вертикально поставленными камешками, что окружают холм, как крохотный Стоунхендж, лежат свежесорванные розы; днем цветки алыми маяками сияют среди грязи, ночью кажутся небольшими сгустками тьмы. А на самой вершине алтаря, как забавный помпон на конце клоунского колпака, покоится теперь единственная круглая голова. Глаз нет, но уши и усы целы, а черный мех такой мягкий, что так и хочется погладить.
Ночь. Серп луны скрывается за деревьями. Животное крадучись выбирается на лужайку и садится, глядя на дом. Из неярко освещенной комнаты на втором этаже доносится пение — фермер и его жена погружены в вечернюю молитву.
Животное приближается к дому и прячется под окном. В сороках милях от него и двенадцатью этажами выше сморщенный человечек на постели прислушивается к словам гимна:
Пение прекращается. Мужчина читает короткую молитву, женщина повторяет за ним. Потом, как обычно, свет гаснет. Вскоре комната заполнится звуками их любви. Животное крадется дальше.
В передней части дома на первом этаже все еще горит свет. Гость из города сидит, углубившись в книгу, его пухлая физиономия в свете лампы сияет как полная луна. Животное — Старик — следит, как он переворачивает страницу.
На секунду, как будто чувствуя, что за ним наблюдают, гость откладывает книгу и подходит к окну. С тревогой он слепо вглядывается в ночь, но не видит ничего за пределами освещенной лампой комнаты. Животное сидит в семи футах, под покровом темноты.
Гость возвращается на место и через несколько секунд снова углубляется в толстый серый том, который читал прежде. Животное разворачивается, деловито обегает дом и оказывается у заднего крыльца. Здесь, во тьме под лестницей стоят два металлических мусорных бака, от которых несет смертью и разложением. На одном запах старый, но во втором скопился недельный запас искалеченных трупов — гнилая плоть на любой вкус.
От самого этого гниения может быть польза.
Легким взмахом лапы животное переворачивает металлический бак, крышка с грохотом падает и откатывается на несколько футов по траве.
На втором этаже женщина крепче цепляется за плечо мужа.
— Подожди, — шепчет она. — Ты слышал?
Мужчина утвердительно ворчит.
— Просто енот, — говорит он и вновь проникает в нее.
На первом этаже гость откладывает книгу и обходит гостиную, аккуратно закрывая все окна.
Животное спокойно забирается во тьму перевернутого бака. Его легкие заполняет аромат смерти. Перед ним лежит груда трупов: полевки, лягушки, змеи. Аккуратно и методично оно вспарывает мягкие гниющие тушки, сначала передними лапами, потом задними, с механической точностью измельчает плоть и втирает разложение в мех и под каждый изящно изогнутый коготь.
В сорока милях от него Старик наблюдает, вдыхает ароматы смерти, ощущает, как мерзость проникает под ногти его собственных рук. Прекрасно; это может помочь в завтрашнем деле. Немного яда никогда не помешает.
Амос Райд держал под мышкой мешок бордоской смеси от огуречной гнили, молодой Аврам Стуртевант покупал уже третью банку малатиона против неожиданного нашествия тли, а Нафан Лундт пополнял запасы патентованного средства от вредителей, чтобы избавиться от гусениц и улиток, которые успели уничтожить треть его помидоров. Местные фермеры не стеснялись обрабатывать свои поля химией, все сомнения касались исключительно финансовой стороны вопроса. Пестициды стоили дорого, но в сложившейся ситуации людям приходилось на них рассчитывать в надежде спасти хоть что-то. Год очень быстро превращался в неудачный. Это явно было видно по лицам покупателей, слышалось в их голосах.
Не радовался даже Берт Стиглер, дела у которого сегодня шли особенно бодро. Они с женой жили в основном на жалование, прибыли и потери магазина почти никак не отличали их от остальных. Кроме того, посаженные Ирмой — замужней дочерью Берта — патиссоны практически за ночь уничтожили какие-то особенно прожорливые жирные серые слизни, которые никогда раньше не водились в округе.
— Слыхали, что стряслось у Вердоков? — спросил Стиглер, пробивая покупку Аврама Стуртеванта.
— Я был так занят собственными полями, что не знаю даже, что там творится у других, — ответил Стуртевант.
— Так я расскажу, — рявкнул с другого конца помещения Нафан Лундт. — Корова лягнула Лизу в голову, когда та попыталась выдоить из нее хоть каплю молока.
— Да что ты говоришь! Господь милосердный, как она себя чувствует?
— Поганенько, — сказал Лундт. — Кое-кто считает, что она не дотянет до воскресенья.
— Мы все молимся за нее, — добавил Амос Райд. — Ничего другого не остается.
— Мы тоже будем молиться, — сказал Стуртевант. — А мой брат об этом знает?
