И они погрузились в молитву. Все пятеро встали на колени вокруг постели и безмолвно молились почти час. И тогда Сарру раскрылась самая ужасающая тайна: в то время, пока остальные молились, он боролся со страхом потерять ферму, и издевательский голосок в его голове нашептывал:
Из-за него священное собрание, которому он должен был посвятить себя со всей преданностью, какой достойна единственная сестра его отца, было осквернено. Вина лежала на нем одном. Он отыскал грех, но не под своей крышей, а в собственном сердце.
Сарр стоял в одиночестве, опершись на припаркованный за амбаром автомобиль. Он оглядел жалкие стебли кукурузы, которая уже стала жертвой всех возможных вредителей и до сих пор была ниже, чем полагалось к этому времени года, и впервые в жизни задумался о том, что будущее готовит для него, для Деборы, для всего Братства. Не покинул ли их Господь? Не запустил ли дьявол свои когти им в души? И если так, то чья это вина?
Порот с мрачным видом пнул землю у себя под ногами. Какая ирония, что в это воскресенье Братство собирается провести службу именно здесь! Это место совсем не подходило для благословений. Его земля была проклята.
Студент посмотрел на часы — ровно два часа дня — и открыл дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». Включил свет, пересек небольшое загроможденное помещение и отпер шкафчик, где хранились рулоны линованной бумаги. Взяв чистый рулон, вернулся в основной зал, к постоянной выставке записывающих инструментов кафедры геологии, соединенных кабелями с вертикальным сейсмографом в подвале. Еще одним ключом студент отпер большой стальной шкаф и сдвинул тяжелое стекло, защищающее самописец от пыли и помех в помещении. Бумагу следовало менять ежедневно в одно и то же время, причем быстро. В 1979 году кафедра не сумела записать одно из крупнейших землетрясений за историю центрального Нью-Джерси из-за того, что студент замешкался с рулонами.
Когда молодой человек поднял тонкое металлическое перо, на бумаге осталась неровная закорючка, как будто округу слегка встряхнуло. Студент медленно повернул металлический барабан, вытянул предыдущий рулон, установил новый и закрепил край бумаги в металлических зажимах. Вернув на место перо, он вытащил из кармана ручку и написал на новом листе несколько слов: дата, время, затухание или сила сигнала и название сейсмографической станции — ПРИН, то есть Принстон. Потом закрыл стеклянную крышку и запер шкаф.
Поглядев на вчерашнюю запись, студент пригляделся к тонкой черной линии, которая проходила поперек всего листа, как будто чертила какой-то горный хребет. Да, тенденция началась еще в прошлом месяце и сохранялась всю неделю, и даже без триангуляции с другими станциями в Ламонтской сейсмической сети он, что означали эти линии: небольшие сотрясения чуть севернее центра штата.
Следующие полчаса молодой человек заносил данные в формы учета геологических исследований, потом убрал рулон с самописца в кладовку. Все еще проводя в уме вычисления, он направился по коридору к двери с надписью «К. Галлагер, руководитель», постучал дважды и вошел.
Внутри сидел не профессор Галлагер, а выпускник, нанятым кафедрой на лето. Он принял бумаги и принялся их разглядывать.
— Надо же, один и четыре. Немного повысилось, да?
Первый студент кивнул.
— Да, в среду было один и два. Сотрясения усиливались всю неделю. Мы не должны никому об этом сообщить?
Его товарищ потер подбородок.
— По инструкции, нам нужно написать отчет, только если показания будут выше трех, потому что такие сотрясения уже могут нанести какой-то вред. Иначе просто зря напугаем людей. — Он снова посмотрел на цифры и нахмурился. — Тенденция, разумеется, довольно интересная… Но тут трудно сказать заранее, то ли оно еще год продержится на один и четыре, то ли завтра уже затихнет. Кэл все равно не вернется раньше августа, а мне не хочется без него связываться с газетами. — Он открыл ящик стола и уложил туда бумаги. — Кроме того, — добавил он, возвращаясь к работе, — люди даже не замечают сотрясений слабее трех. Их чувствуют только животные.
Сегодня заночевал во флигеле — моя последняя ночь на ферме. Уже жалею, что не остался в доме и на этот раз, но мне было так стыдно из-за своего отъезда, что хотелось оказаться как можно дальше от Поротов, а теперь уже поздно проситься обратно. Я не намереваюсь выходить наружу и оставлю свет включенным на всю ночь.
Услышав, что я уезжаю, Дебора ужасно расстроилась. Может, я неверно читал ее чувства. Возможно, я нравлюсь ей куда больше, чем мне казалось. Сарр как будто вовсе не удивился, и хотя он мог быть на меня в обиде, показать это ему не позволила гордость. Вообще, он вел себя очень вежливо. Даже отказался от платы за еще одну неделю, которую я предложил в качестве извинения, хотя деньги ему сейчас наверняка не помешали бы. Еще он одолжил мне на ночь свой серп, чтобы мне было не так страшно оставаться одному. Он точно удобнее, чем топор, который я взял с собой в прошлый раз. Но я очень надеюсь, что он не пригодится.
