Иногда он дает волю приступам ярости.
Утро застает его на пляже; Старик ходит взад и вперед у самой воды, засунув бесполезный зонтик под мышку. Он не обращает внимания на толпы купальщиков, на вопли бросающихся в прибой и играющих в замусоренном песке детей и на маслянистые, разогретые солнцем тела взрослых, распростертые на полотенцах, с радиоприемниками и корзинками для пикников в изголовье. Человечество с его шумом, уродством и грязью ненадолго забыто. Старик слишком занят узором волн и то и дело поднимает глаза к ослепительно-голубому небосводу.
Глядя со стороны на то, как этот нелепый человечек в мешковатом синем костюме пробирается по мокрому песку и каждый раз, когда волны достигают его лодыжек, ему в калоши заливается вода, можно решить, что это пришелец из иной эпохи. Он как будто разглядывает пляж в поисках прибрежного вида, подходящего для художника или фотографа-любителя. Или, возможно, это слабоумный, но безобидный старикан, который убрел из одного из домов престарелых, раскиданных вдоль проспекта напротив пляжа.
Но на самом деле Старика не занимают мысли ни об искусстве, ни о свободе. На берег его привели куда более важные заботы: о географии и рисунках на песке и в полосе прибоя.
Он разыскивает подходящее место.
Внезапно он замирает, оцепенев. Что-то дальше по берегу привлекает его внимание: в полосатой тени дощатого настила рядышком, плечо к плечу лежат двое любовников.
Неожиданно Старика окатывает волна ярости. Решительным шагом он направляется в их сторону, губы сжимаются, лицо бледнеет. Он уже ощущает биение их жалких сердец в своих сжатых кулачках, воздух вокруг звенит от древних голосов, требующих Вула’тинне! Утопить обоих, закопать, сжечь на месте. Сбросить ножи между деревянных планок прямиком в их плоть. В воображении Старик уже видит, как бьющиеся в агонии тела исчезают под удушающей волной песка…
Однако вовремя успокаивается и отворачивается. Еще нужно посетить другие места. День только начался.
Он коротает день, прогуливаясь по парку; помахивает зонтиком и проводит подсчеты с числами, которые находит среди ветвей деревьев. Как раз когда солнце скрывается за скрученным в рог облаком, Старик замечает людей, которые идут по тропинке ему навстречу: худой мужчина в очках, его бледная круглоглазая жена, маленькая дочка в красном платьице и младенец в коляске.
Вместе со внезапным сумраком возвращается ярость.
Глаза Старика сужаются, лицо темнеет, руки крепче сжимают зонт. Трясясь, он разворачивается и следует за ними; его лицо снова замирает в дружелюбной усмешке.
Семья поворачивает на восток, к зоопарку. Старик идет по пятам, подбирается все ближе. Пока они восторгаются пингвинами, бегемотами и медведями, он оказывается рядом, вежливо кивает родителям и благодушно глядит, как они приближаются к свернувшейся в тени пантере, гордо лежащему на солнце льву и исступленно вышагивающему по клетке тигру.
Он видит, как вокруг полосатой туши вибрирует воздух, ощущает скуку животного, его жажду свободы, разделяет его страстное желание накинуться и начать калечить и рвать. Стоя перед клеткой, добродушно помаргивая и улыбаясь детям, Старик погружается в грезы о смерти. Как бы ему хотелось прижать этого безмозглого младенца к решетке, разорвать его плоть, собственными руками раздавить пульсирующее горло!
И он мог бы это сделать. Но не смеет. Не сейчас.
Но на одну краткую секунду, когда остальные трое отворачиваются к клетке, а взгляд младенца обращается к нему, Старик позволяет маске соскользнуть. Улыбка пропадает. Глаза становятся жестокими. Зубы обнажаются в хищном оскале…
Он направляется прочь, испытывая краткое облегчение и снова улыбаясь. За его спиной младенец, к изумлению родителей, разражается испуганным плачем.
