Это были последние слова, которыми Помпей обменялся с теми, кто был ему дорог.
Затем на минуту, пока он переходил с корабля в лодку, воцарилась гробовая тишина; потом, наконец, лодка отошла от корабля и, движимая веслами, направилась к берегу.
Корабль остался на месте; все друзья Помпея столпились вокруг его жены и сына и смотрели, как он удаляется.
Расстояние от корабля до берега было значительным.
В маленькой лодке, затерявшейся среди водной глади, все хранили молчание.
Это молчание тяготило сердце Помпея, как безмолвие смерти.
Он попытался нарушить его; он оглядел всех этих людей одного за другим в надежде, что кто-нибудь из них заговорит с ним первый.
Но все были молчаливы и угрюмы, словно изваяния.
Наконец его взгляд остановился на Септимии, который, как мы сказали, при встрече приветствовал его титулом императора.
— Друг мой, — сказал он ему, — ошибаюсь ли я, или моя память меня не обманывает? Мне кажется, что ты когда-то воевал вместе со мной.
Септимий утвердительно кивнул ему в ответ, но не сопроводил этот жест ни единым словом и никоим образом не выказав, что это воспоминание Помпея тронуло его.
Звук, рожденный голосом беглеца, угас, не оставив никакого отклика в сердцах всех этих рабов и евнухов.
Помпей вздохнул и, достав таблички с заранее написанной им по-гречески речью, с которой он намеревался обратиться к Птолемею, перечитал ее и подправил.
Тем временем, по мере того как лодка приближалась к береговой линии, стало заметно, что придворные царя стекаются к тому месту на берегу, где она должна была причалить.
Это зрелище несколько ободрило Корнелию и друзей Помпея, оставшихся на палубе, чтобы видеть, что произойдет дальше.
Однако этот проблеск надежды длился недолго.
Лодка коснулась причала.
Помпей поднялся, чтобы сойти на берег, и, вставая, оперся на плечо Филиппа, своего вольноотпущенника.
Но в тот же миг, быстрым, словно мысль, движением Септимий выхватил свой меч и сзади пронзил Помпея насквозь.
Увидев, что первый удар нанесен, Сальвий и Ахилла тоже выхватили свои мечи.
И тогда Помпей, который, несмотря на полученную им страшную рану, остался стоять — как если бы великан его роста не мог пасть с одного удара, — бросил последний взгляд на жену и сына, двумя руками натянул себе на лицо тогу и, не произнеся более ни слова, не сделав ни единого жеста, не соответствующего его достоинству, лишь тяжело вздохнул и без жалоб принял все удары, не пытаясь уклониться от них.
Ему было пятьдесят девять лет, исполнившихся накануне.
Так что он умер на другой день после годовщины своего рождения.
Те, кто остался на корабле, при виде этого убийства испустили страшный вопль, донесшийся даже до берега.
Мальчик плакал, еще не зная отчего; Корнелия в отчаянии ломала руки.
И, хотя она настаивала, чтобы ей по крайней мере отдали тело ее супруга, все корабли римлян подняли якоря, распустили паруса и, благодаря сильному ветру, дувшему с берега, исчезли вдали, словно стая морских птиц.
Египтянам, решившим было броситься вслед за ними, вскоре пришлось отказаться от этого намерения: корабли беглецов чересчур сильно опережали их.
Убийцы отрубили Помпею голову, дабы отнести ее своему царю и доказать ему, что его приказ выполнен.
Что же касается тела, то они бросили его нагим прямо на берегу, оставив лежать в этом унизительном состоянии напоказ любопытным, пытавшимся соизмерить человеческое величие с видом обезглавленного трупа.
Один лишь Филипп, вольноотпущенник Помпея, попросил позволения не покидать тело своего хозяина и сел подле него на земле.
Убийцы удалились, унося с собой отрубленную голову.
Тогда Филипп благоговейно обмыл труп морской водой, облачил его в свою собственную тунику и собрал по берегу обломки старой рыбацкой лодки, почти сгнившие и трухлявые,
Пока он собирал эти обломки и складывал костер, к нему подошел какой-то старик.
Это был уже преклонного возраста римлянин, который некогда получил боевое крещение, сражаясь под командованием Помпея, в то время еще тоже молодого.
Он уже знал страшную новость и, остановившись перед вольноотпущенником, спросил его:
— Кто ты такой, о ты, кто намеревается совершить погребение Помпея Великого?
— Увы! — ответил Филип. — Я всего лишь смиренный слуга, но слуга верный: я один из вольноотпущенников Помпея.
