С его появлением все вернулось в прежнее русло: Долабелла отложил подальше свои проекты касательно отмены долгов; Антоний прекратил свои сумасбродства; Корнифиций поспешил достроить свой дом.
Цезарь простил Долабеллу из уважения к его тестю Цицерону.
Что же касается Антония, надеявшегося быть назначенным вместе с ним консулом, то от этой надежды ему пришлось отказаться.
Цезарь, назначенный консулом в третий раз, взял себе в коллеги Лепида.
Вот так Лепид, человек заурядный, постепенно возвеличивался и дорос до того, что стал коллегой Антония и Октавиана по второму триумвирату.
Но это еще не все.
Цезарь вызвал к себе Антония и учинил ему такой разнос за его безобразия, что тот, желая доказать свое раскаяние, решил жениться.
Цезарь пожал плечами.
— Антоний, — сказал он, — человек крайностей.
Антоний женился.
Кажется, мы уже говорили, что он взял себе в жены Фульвию, вдову Клодия.
Мы видели ее, когда вслед за убийством мужа она призывала народ к оружию, освещенная факелами, от которых занялся пожаром целый квартал Рима.
Простив Долабеллу, пожурив Корнифиция, отругав и женив Антония, Цезарь повернулся в сторону своих солдат.
Один из легионов взбунтовался, и в разгар мятежа были убиты два бывших претора: Косконий и Гальба.
Перед тем Цезарь отослал этих солдат в Кампанию, приказав им быть готовыми к отправлению в Африку.
Когда подошло время, солдатам был послан приказ погрузиться на корабли, но, поскольку Цезарь задолжал им жалованье, они, вместо того чтобы подчиниться приказу, восстали и двинулись на Рим.
Цезарь, вместо того чтобы выслать навстречу им других солдат, которые могли бы последовать их примеру и присоединиться к ним, дождался их появления и, когда они были уже в предместьях Рима, вышел к ним сам.
Обычно, обращаясь к своим воинам, Цезарь называл их «друзья», «соратники» или «солдаты».
— Граждане!.. — произнес он.
Одно-единственное слово «граждане», указывавшее им на то, что они более не были ни друзьями, ни соратниками Цезаря, лишившего их даже звания солдат, ошеломило бунтовщиков.
— Граждане, — сказал Цезарь, — ваше требование справедливо; поскольку на вашем счету пять лет тяжелых трудов и боевые ранения, я освобождаю вас от вашей присяги. Тем, кто закончил срок своей службы, будет выплачено все до последнего сестерция.
И тогда все эти люди, только что бунтовавшие и угрожавшие, перешли от угроз к мольбам, пав на колени, простирая к нему руки и умоляя его позволить им остаться с ним.
Цезарь был непоколебим.
Он наделил их землями, но удаленными друг от друга,[139] выплатил им часть денег, которые задолжал, а оставшееся обязался выплатить с процентами.
Однако они упорствовали в своем желании последовать за ним; и, при всей своей решимости, увидев их на берегу моря и услышав от них, что, если понадобится, они пройдут через всю Испанию, лишь бы сопровождать его в Африке, он в конечном счете простил их.
Тем не менее Цезарь понял, что в требованиях его солдат была доля справедливости.
Он был должен им жалованье почти за два года.
Всем завоевателям приходится улаживать подобные расчеты со своими легионами.
Вспомните тот смотр, какой проводил ветеранам Империи монсеньор герцог Беррийский.
В числе упреков, которые, по его мнению, солдаты могли предъявить императору, была нерегулярность выплаты жалованья.
— Наконец, — завершая свою речь, сказал принц, — он должен вам жалованье за целых два года.
— А если нам было угодно предоставить ему кредит, — ответил один старый служака, — что вы на это скажете?
Но в то время Наполеона там уже не было.
Эти же самые люди, которым было угодно предоставлять ему кредит, когда он был сослан на остров Эльба или находился в заточении на острове Святой Елены, эти же самые люди порой роптали, подобно солдатам Цезаря, во времена всемогущества императора, если выплата жалованья задерживалась.
Итак, Цезарь решил расплатиться.
Из добычи он выдал своим ветеранам, помимо двух тысяч сестерциев (четырехсот франков), выплаченных еще в начале междоусобной войны, по двадцать четыре тысячи сестерциев (четыре тысячи франков) на человека, и выделил им земли, о которых мы говорили.
Затем настал черед народа.
