Он мог бы успокоить этот страх, вовремя спохватившись и объяснив свою мысль.
Но он счел постыдным для полководца давать объяснения солдатам и приказал немедленно перейти к жертвоприношению.
И тогда, как если бы знамения до самой последней минуты хотели предостеречь его, как если бы Фортуна, устрашившись, сама явилась умолять его отказаться от опасного замысла, — в тот миг, когда гадатель подал ему внутренности жертвы, они выскользнули у него из рук и упали на землю.
— Вот что значит старость! — сказал он. — Но будьте покойны, воины, оружие не выпадет из моих рук, как эти внутренности.
Когда обряд жертвоприношения завершился, войско, унылое и угрюмое, возобновило свой марш вдоль реки.
На всех без исключения римлян эта череда знамений произвела глубокое впечатление.
Лишь галлы продолжали петь и смеяться, и, когда римляне спрашивали их:
— Вы что, ничего не страшитесь?
— Да нет, страшимся, — отвечали они, — мы страшимся, как бы небо не упало нам на голову.
И в самом деле, это был единственный страх наших предков.
Они шли берегом реки.
У Красса было семь легионов пехоты, чуть меньше четырех тысяч конников и примерно столько же велитов.
Велиты представляли собой род гладиаторов, приученных сражаться с львами.
Однако им предстояло иметь дело с врагами куда более опасными: парфянами.
Во время этого перехода вернулись из разведки лазутчики.
Они донесли, что местность впереди голая и пустынная, насколько хватает взгляда, но земля истоптана копытами лошадей, совершивших поворот и двинувшихся в обратную сторону.
Эта новость укрепила надежды Красса.
Парфяне не осмелятся дождаться римлян, полагал он.
Но тут снова, уже в который раз, вмешался Кассий; обращаясь к Крассу, он повторял, что умоляет его не идти дальше вперед; что если Красс категорически не желает отступать и бежать от ускользающего противника, он может вернуть свое войско в один из занятых им городов и дожидаться там достоверных сведений о неприятеле.
Если же Красс категорически отвергает это решение как чересчур осторожное, есть еще одна возможность: двигаться на Селевкию, следуя вдоль берега реки; таким образом он сможет идти одним путем со своими грузовыми кораблями.
На каждой лагерной стоянке река обеспечит войско водой, суда доставят ему провизию, и оно ни в чем не будет испытывать недостатка, не говоря уж о том, что река, прикрывая римлян с одной стороны, помешает взять их в кольцо.
Стало быть, в случае если парфяне дадут сражение, римляне вступят в бой на равных с ними условиях, встретившись с врагом лицом к лицу.
Настойчивость трибуна вынудила Красса рассмотреть этот план, и, возможно, он принял бы его, как вдруг вдали показался какой-то всадник.
Всадник так стремительно пересекал равнину, что казалось, будто у его лошади были крылья.
Он направлялся прямо к римлянам.
Это был вождь арабского племени, которого, по словам Плутарха, звали Абгар; по словам Аппиана — Акбар; по словам Диона — Авгар.
Многие солдаты, служившие прежде под командованием Помпея, узнали его и подтвердили, что в свое время он оказал Помпею большие услуги.
Сам он представился старым другом римлян, из-за этой дружбы терпевшим от парфян гонения и пришедшим оказать Крассу услугу, которая одна стоила всех тех, какие были оказаны им Помпею.
Он вызвался послужить ему проводником через пустыню.
Он поручился, что Красс застигнет парфян врасплох.
К несчастью, Красс ему поверил.
Дело в том, что этот варвар, каким бы варваром он ни был, взялся за дело великолепно.
Начал он с того, что стал превозносить Помпея, называя его своим благодетелем.
Затем, словно придя в восторг при виде великолепной армии Красса, не поскупился на похвалы этой армии и ее полководцу.
Против подобной армии, по его словам, все войска Орода не продержатся и часа.
Нужно лишь настичь парфян, которые прячутся от римской армии, а без его помощи настичь их невозможно.
Парфяне отступили в глубь страны, и, по-прежнему следуя вдоль реки, римляне так или иначе оставят их у себя в тылу.
Да и какой смысл следовать вдоль этой реки? Разве здешний край не бороздят ручьи?
По его мнению, не следовало терять ни минуты.
Парфяне, наслышанные о Крассе и его армии, не помышляют его дожидаться.
В этот час они заняты тем, что собирают свои сокровища, все самое ценное из добра и людей; сделав это, они упорхнут, словно стая испуганных птиц, в сторону Гиркании и Скифии.
Все это было не что иное, как арабская хитрость.
Ород с самого начала разделил свою армию на две части.
С одной из них он разорял Армению, мстя Артавазду, предложившему помощь Крассу; во главе другой он поставил своего военачальника Сурену — и тут римляне снова принимают титул за имя, — который должен был ждать, пока Абгар не отдаст ему Красса с его римлянами.
Правда, этот Сурена был человек далеко недюжинный.
По происхождению, богатству и отваге он был вторым после царя.
По хитрости и изворотливости, двум величайшим доблестям у кочевых народов Йемена, Ассирии и Месопотамии, он превосходил всех самых хитрых и изворотливых людей своего времени.
По стати и красоте ему не было равных.
