Этот устрашающий звук исходил от обтянутых кожей полых медных сосудов, по которым парфяне колотили молотками.
Услышав этот звук, римляне остановились в оцепенении; в тот же миг парфяне, сбросив покровы, прикрывавшие их латы, рассредоточились по равнине, по которой, казалось, прокатились огненные волны.
Во главе варваров находился Сурена, облаченный в золоченые доспехи и гарцующий на таком ослепительном коне, что казалось, будто его выпрягли из солнечной колесницы.
Римляне поняли, что настал час жестокой, смертельной битвы; и, тем не менее, они далеко не догадывались, с каким врагом имеют дело.
С громкими криками парфяне двинулись вперед, чтобы взять римлян на копье; они были так многочисленны, что не стоило и пытаться сосчитать их.
Они приблизились к солдатам Красса на расстояние в сто шагов, но, увидев глубину рядов своих врагов и то, что, благодаря плотно сомкнутым щитам, все эти люди образовали непроницаемую стену, они нарушили свой строй, повернули обратно и рассеялись.
Римляне ничего не поняли в этом отступлении.
Было очевидно, что они вовсе не избавились от врага и что на глазах у них осуществлялся какой-то маневр, смысл которого вот-вот должен был проясниться.
И действительно, вскоре они увидели, что вокруг них, на расстоянии примерно в четверть лиги, огромным кольцом взметается облако пыли, постепенно приближаясь к ним, а посреди этой тучи змеятся молнии, в то время как ужасающие молотки, по-прежнему ударяя в медные сосуды, продолжают воспроизводить раскаты грома.
Красс понял, что его хотят задушить в железном кольце.
И тогда он двинул вперед велитов, приказав им разбить звенья этой цепи.
Было видно, как они ринулись вперед, пошли в атаку, а затем вернулись в беспорядке…
У некоторых из них руки, ноги и даже туловища были пронзены стрелами длиной в пять футов!
Солдаты с ужасом заметили, что эти стрелы пробивают даже щиты и панцири.
Примерно в трехстах шагах от римлян парфяне остановились.
Затем дневной свет, казалось, померк под тучей стрел, после чего раздался вопль боли, исторгнутый одновременно пятью сотнями легких.
Это смерть начала наносить удары, ворвавшись в ряды римлян и оставляя страшные раны.
В течение нескольких мгновений, тех мгновений, что длятся вечность, парфяне продолжали выпускать свои стрелы одновременно со всех сторон, не имея даже нужды целиться, настолько плотную массу представляли собой римляне в том боевом порядке, в какой приказал им построиться Красс.
Так что каждая из этих ужасных стрел попадала в людскую цель, живую и трепещущую.
Их удары отличались невероятной силой.
Парфянские луки были такими мощными, такими огромными и такими гибкими, что пущенные из них стрелы летели с неотразимой стремительностью.
Положение римлян было ужасающим.
Оставаясь на месте, они становились мишенями для стрел; когда же они пытались прорваться вперед, та часть кольца, какая подвергалась их атаке, отступала перед ними, но, пока те парфяне, что, уклоняясь от столкновения с ними, убегали, на бегу пуская в них стрелы, те, что оставались на месте, осыпали их стрелами с обоих флангов, которые оказывались неприкрытыми.
Вся армия целиком была захвачена в ловушку.
Однако у римлян еще оставалась надежда, что, исчерпав запасы стрелы в своих колчанах, парфяне отступят.
Но эта надежда длилась недолго.
В тылу парфян водили по кругу верблюдов, навьюченных стрелами, и порожние колчаны вновь наполнялись.
И тогда Красс осознал глубину бездны, в которую он угодил.
Он послал приказ своему сыну.
Публий Красс имел под своим начальством большой отряд конницы и, кроме того, тех галлов, что, сражаясь полуголыми, в быстроногости почти не отличались от лошадей.
Ему следовало любой ценой развязать рукопашный бой.
Рыча как лев, окруженный охотниками, молодой человек только и ждал этого момента.
Он взял тысячу триста конников, в том числе тысячу тех, что дал ему Цезарь, и восемь когорт пехоты, составленных наполовину из римлян, наполовину из галлов, и ринулся на парфян, гарцевавших неподалеку от него.
Те, то ли не желая подвергаться удару, то ли подчиняясь приказам Сурены, немедленно отступили.
— Они бегут! — крикнул Публий Красс.
— Они бегут! — повторили солдаты.
И всадники и пехотинцы бросились в погоню за врагом.
Во главе этих солдат, которые, выказывая необычайную ярость, словно обрекли себя на смерть, находились Цензорин и Мегабакх.
Один был римлянин, другой варвар, на что, по крайней мере, указывает его имя.
