Как и рассчитывал молодой командир, пехота не отставала от конницы.
Должно быть, то были славные гонки по пустыне, которые устроили римские конники и красавцы-галлы с длинными белокурыми волосами и полуобнаженными торсами, как всегда со смехом бросавшиеся навстречу опасности, сталкивавшиеся с ней, сражавшиеся и падавшие, никогда не отступая ни на шаг!
Именно так на другом конце света под мечами солдат Цезаря незадолго перед тем пали шестьдесят тысяч нервиев.
Однако на сей раз пасть предстояло римлянам, тогда как варварам — торжествовать победу.
Увидев, что их преследователи потеряли связь с основной частью войска, парфяне остановились.
Римляне тоже остановились, полагая, что, видя их малочисленность, враг не станет отказываться от рукопашной.
Но вышло совсем иначе.
Парфяне не пожелали изменять своему обычному способу ведения боя.
Тяжелая парфянская конница действительно неколебимо стояла на месте, но что могли сделать римляне и галлы с их дротиками длиной в три фута и их короткими мечами против всадников, покрытых железом и сыромятью?
К тому же легкая конница полностью окружила их.
Вокруг них поднялось облако обжигающего песка, которое одновременно ослепляло их и не давало им дышать.
Вдобавок из этого облака непрерывно сыпались страшные стрелы, несшие с собой смерть, причем смерть не легкую и скорую, а долгую и мучительную.
Римляне получали удары, но не видели, куда бить самим.
Они словно сражались с невидимой молнией, невидимой, но при этом убийственной.
Они вертелись в кольце ужаса, падали и снова поднимались; подчиняясь инстинкту, заставляющему человека тянуться к человеку, они прислонялись друг к другу и снова становились той живой целью, той трепещущей мишенью, какой на расстоянии в целую лигу от них продолжала оставаться основная часть армии.
Раненые катались по раскаленному песку, обламывая торчащие из тела стрелы; другие пытались вырвать их из ран самостоятельно или при помощи товарищей, и все их тело содрогалось от нестерпимой боли, когда зазубренные наконечники стрел разрывали их плоть; их крики походили скорее на рев зверей, терзаемых на арене цирка, а не на жалобы и стоны людей.
В разгар этой чудовищной схватки, этого ужасающего смятения Публий отдал приказ атаковать.
Но солдаты показывали ему свои руки, пригвожденные к щитам, щиты, пригвожденные к телу, ноги, пригвожденные к земле; так что они не могли ни бежать, ни атаковать, а некоторые были даже лишены возможности упасть.
И тогда, потеряв всякую надежду, он пошел в наступление с той горсткой солдат, что еще не были ранены.
Он достиг первых рядов тяжелой парфянской конницы.
Но оружие римлян, слишком слабое, тупилось о броню закованных в латы всадников и лошадей.
Галлы, на которых рассчитывал Публий, были достойны самих себя.
Парфяне били рогатинами этих людей с непокрытыми головами, обнаженными руками и торсами; те карабкались на всадников, сбрасывали их с лошадей и душили руками, не имея возможности ранить их мечом; другие подлезали под брюхо лошадей, отыскивали незащищенное латами место, вонзали в него свои короткие клинки и терзали внутренности животного до тех пор, пока оно не валилось на землю или хотя бы не сбрасывало своего седока, вздымаясь на дыбы от боли и давя копытами как галлов, так и парфян, которые умирали, сжимая друг друга в объятиях ненависти с не меньшей силой, чем любовники сжимают друг друга в объятиях любви.
Но еще больше, чем раны, заставляла солдат страдать неутолимая жажда, особенно терзавшая галлов, которые привыкли к широким водным артериям, величественным рекам и прозрачным ручьям.
После часа этой чудовищной бойни от всего отряда Публия осталось лишь две или три сотни человек.
Решено было отступить.
Искалеченные остатки отряда огляделись вокруг.
Публий, получивший три ранения, еще держался на своей лошади, утыканной стрелами. Остальные сплотились вокруг него.
В нескольких шагах от поля боя высился небольшой песчаный холм.
Следуя принятой стратегии, выжившие отступили к нему и собрались на его вершине. Лошадей поставили в центре.
Люди обступили лошадей, сомкнув щиты в единую стену.
Они рассчитывали, что так им легче будет отразить атаки варваров.
Однако они ошиблись: на деле произошло обратное.
При подобном расположении на гладкой равнине первый ряд защищает второй, второй защищает третий.
Здесь же, напротив, из-за неровности местности второй ряд поднялся выше первого, третий — выше второго; так что те, кто стоял позади, оказались наполовину открыты, и все одинаково подвергались опасности при обстреле.
Совершенную ошибку заметили, но исправлять ее было уже слишком поздно.
Солдаты посмотрели на Публия, словно пытаясь отыскать в его глазах последнюю надежду.
— Умрем! — ответил он.
