— Там еще один. — Она указала на следующую глубокую рану рядом с сердцем.
— Что, если слишком глубоко?
— Расширяй рану.
Я послушалась и почти отвела взгляд на льющуюся кровь, но сдержалась. После, казалось бы, вечности Карина выловила маленький, но существенный кусочек металла, и он громко звякнул рядом с другими осколками.
Карина работала уверенно, зашивая каждую рану, в то время как я отрезала полоски марли и держала наготове раствор йода.
Она налила на швы раствор, намазала антибактериальной мазью и забинтовали их. В конце мы завернули девочку в одеяло точно так же, как с Динганом в деревне.
Когда мы закончили, Карина дала ей еще одну дозу снотворного. Я встала, сняла кровавые перчатки, швырнула их в мусорное ведро и вышла на свежий воздух.
Рассвет наступит еще не скоро. Мысленно я просила солнце появиться, чтобы наступил новый день, который бы стер воспоминания ночи. Всю мою жизнь я буду помнить эти крики.
Пот струился по моему лицу и шее, и моя рубашка промокла, прилипнув к телу. Приступ адреналина остался в толпе, и теперь мои руки дрожали от облегчения.
Позади себя я услышала шаги. Это был Динган. Три пуговицы на его льняной рубашке были расстегнуты и обычно аккуратно закатанные рукава были в беспорядке.
— Как она? — спросил он о нашей маленькой девочке.
— С ней все хорошо. — Я остановилась. — Вообще-то, я не знаю. Я не спрашивала. Не хочу знать.
Динган облокотился на столб, к которому был прикреплен алюминиевый навес, и кивнул.
— Как часто это происходит? — спросила я его, пялясь на темное очертание баобаба.
— Слишком часто.
— Почему их не могут остановить?
— Они как призраки, и получают защиту от Северного Судана.
— Почему?
— Не знаю. Они зло?
— Несомненно. — Я повернулась и посмотрела на школьный домик. — Как остальные?
— Надеюсь, что сегодня больше никто не умрет, — сказал он мрачно.
Заметив, что я задержала дыхание, я выдохнула. Я начала плакать.
— Мне так их жаль.
До того, как я произнесла это, сироты начали исполнять свои красивые песни, и от этого я заплакала еще сильнее.
Я понятия не имела, что они пели, но их невинные голоса звучали по всему лагерю. Невольно я находила в них утешение. Некоторое время я вслушивалась, пока текли слезы.
— Я думала, что они будут спать. Почти шесть утра, — произнесла я, повернувшись к Дингану.
— Я же говорил, что они не смогут заснуть.
— Разумеется, — сказала я, смотря на их окна.
После того, как красивая песня сменилась симфонией стрекочущих насекомых и ночных животных, я повернулась к Дингану.
— Зачем они делают это?
— Потому что это приносит им радость.
— Чему тут радоваться? — честно спросила я, думая над образами мертвых детишек в деревне.
Снова потекли слезы.
— Жизни, Софи. Они все еще живы. Они дышат, любят друг друга, они находят радость в мире вокруг, только потому что они дети. Они жизнерадостные. Они всегда идут дальше. Всегда.
— Я бы никогда не поверила в это, если бы не увидела собственными глазами. Цинизм появляется с грубостью мира и только, когда ты взрослеешь. Я бы все отдала, чтобы они снова стали счастливыми.
Динган повернулся ко мне, а я к нему, облокотившись на столб около него. Некоторое время мы смотрели друг на друга и чувство понимания прошло между нами.
Я не верила в то, что я ему нравилась, но думала, что он будет терпимее ко мне после этой ночи.
— Вам обоим необходимо поспать, — сказал Чарльз, разрывая транс между мной и Динганом.
— Вам с Кариной нужно поспать. А я могу остаться с ними. Они тоже будут спать, — сказал ему Динган.
— Я могу помочь, — добавила я, и Динган слегка кивнул.
— Мы отменим завтрашние занятия, — произнес Чарльз, когда Карина подошла к нему. — Софи и Динган присмотрят за детьми несколько часов. После завтрака их подменят Руф и Соломон.
Карина кивнула, и они пошли к своему домику. Динган уселся в дверном проеме, и я последовала его примеру, садясь напротив него. Я скрестила ноги в лодыжках.
— Я буду проверять их каждые несколько минут, — объяснил он.
— Хорошо, что у Карины есть успокоительное.
— Это наши последние запасы. Я не уверен, как мы сможем пополнить их.
— У вас нет постоянного поставщика? — спросила я.
Динган мягко улыбнулся, отчего у меня запорхали бабочки в животе.
— У нас нет ничего наподобие этого, хотя мне бы этого хотелось.
Я просто не могла представить, что это место, доведенное до отчаяния, не могло получить помощь с запада.
— Уганда заброшенное место, не так ли?
— Уганда, Южный Судан, Кения, Африка в целом.
— Почему? — спросила я тихо.
— Две причины. Люди считают наше затруднительное положение преувеличением или они совсем его отрицают. Делая вид, что его не существует, они испытывают небольшие муки совести.
Я ухмыльнулась в недоверии, но затем подумала об этом.
Я никогда раньше не слышала об этих местах, что они просили или умоляли о помощи. Пристыженная, я отвернулась.
— А другая?
— Они полагают, что об этом кто-то заботится, их правительство, но им нужно только взять проблему в свои руки. На правительство нельзя положиться, они продажны. Это может быть решено только с помощью народа. Тысячи мелких галек, огромный всплеск и все.