Всегда бывает момент, когда настроение меняется. Когда палец, который держат над пламенем свечи, подает сигнал об ожоге. Когда шутка переходит в издевательство и один мальчишка начинает швыряться засахаренным миндалем, а другой смеется. Когда разбивается микроскоп. Когда правдивая история превращается в ложь. Когда человек позволяет себе слишком много…
Нелл крутит в руках сигары Джаспера и смотрит на спичечную коробку.
– Это я, – говорит она. – Это я.
Ее тело, вытянутое в струнку, огромные механические крылья, прикрепленные к ее спине. Тоби помнит, как сидел на мешках с балластом в покачивавшейся корзине и аккуратно управлял веревками, пристегнутыми к ее упряжи. Он слышал шелест ее полета и ее ликующие возгласы в ночи. Иногда он осмеливался встать на колени и выглянуть через край. Она раскачивалась под ним, работая ногами и перебирая руками. Свечи и фонари внизу создавали впечатление, что она плывет в пламени.
Чиркает спичка, и вот она:
Она прикасается к плечу, где порезы от веревок уже заросли коркой.
«Освети комнату, как Лунная Нелли».
Он так быстро привык к ее обществу. Он приспособился к близости, обустроил свою жизнь вокруг нее, даже не понимая этого. Он больше не видит свое будущее без нее. Тем не менее он до сих пор чувствует себя неуютно и боится сказать что-нибудь неправильное.
Так было всю его жизнь: он быстро приспосабливался, но при этом чувствовал себя самозванцем. В некотором смысле он привык к Крыму, к зрелищам грабежей, к изувеченным трупам, вони и ко всему остальному. В день падения Севастополя он ехал по полю недавнего боя, едва замечая обломки челюстных костей, багровые внутренности и куски рваных мундиров. Когда он увидел ястреба, поднимавшегося в небо с человеческой рукой в когтях, то лишь пришпорил Гримальди, запряженного в его фотографический фургон, который переваливался в грязи. Женщина перед ним повернулась, указала на птицу и воскликнула: «О Боже!» Он гадал о том, как эти дамы смогут вписаться обратно в светское общество, как они будут сидеть в украшенных лепниной гостиных с клавикордами и подушечками для булавок, стараясь забыть о том, что им довелось видеть. Он нечасто думал о Стелле, но тогда он подумал о ней и о том, что скажет о ней этот политикан, дядюшка Дэша, и будет ли Дэш любить ее в том, другом мире, к которому она не принадлежит. Он не мог представить Стеллу без ее полевой палатки с восковыми свечами и серебряными чашами, полными фруктов. По его разумению, она жила только в Крыму, и точно так же он был уверен, что Джаспер и Дэш являются друзьями только в силу жизненных обстоятельств; после войны их разнесет в стороны. Образ цирка ярко горел в его воображении и поддерживал его, когда он склонился над солдатом, наполовину погребенным под каменной плитой. Когда закончится война, они с Джаспером снова будут неразлучны. Они будут переезжать с места на место, всегда окруженные новизной. Новая деревня, новые номера, цирковой шатер, поднимающийся в утреннем тумане.
Он установил посреди серых руин свою камеру на деревянной треноге и попытался вызвать в себе хотя бы какие-то чувства. Раздавленный человеческий торс, согнутая рука на груди, как будто он спал. В его животе копошились личинки. Тоби смотрел на него, как будто старался очнуться. Но мир неощутимо сдвинулся на своей оси и больше ничто не имело силы удивить его.
Он увидел впереди своего брата и Дэша. Память о ссоре оставляла кислый вкус во рту, но он все равно окликнул их.
Они не услышали его. Груды щебня на улице закрывали проезд для фургона, и он на мгновение заколебался, прежде чем расстаться с Гримальди.
– Джаспер, подожди! – снова позвал он.
Он поспешил за ними между руин, но потерял их из виду. Свернул в переулок, куда они могли направиться. А потом услышал их голоса на другой стороне стены и пронзительный смех Дэша. Он уже собирался снова окликнуть их, когда Дэш снова произнес его имя. Он остановился.
Он слышал все, и каждое слово было камнем, брошенным в его сторону.
Было так, как будто кто-то вскрыл его грудную клетку и стиснул сердце в руках.
Дэш займет его место в цирковом шоу.
Стены превратились в труху, дома заброшены, дыры от мортирных ядер зияли в каменной кладке. Сама земля была разбита и исковеркана. Даже голубое небо было перечеркнуто дымными следами.
