На следующее утро он прочитал все бумаги на своем столе, подписал их и в одиннадцать часов уже слонялся без дела по кабинету. Но скоро ему стало слишком тесно в этой клетке, и он устремился за дверь, решив обследовать все здание. Оно показалось ему столь же мало любопытным, как морг без трупов, пока, дойдя до самого верхнего этажа, он не очутился вдруг в длинном помещении, частично превращенном в лабораторию, где сидевший на ящике из-под серы молодой человек в длинном грязном белом халате с безутешно мрачным видом полировал себе ногти и курил сигарету, от которой табачное пятно на его верхней губе становилось все желтее.
– Привет! – сказал Эндрю.
Минутная пауза, затем незнакомый молодой человек ответил безучастно:
– Если вы заблудились, так лифт – направо, третья дверь.
Эндрю прислонился к опытному столу, вынул сигарету и спросил:
– А вы здесь чаем угощаете?
Тут молодой человек в первый раз поднял голову, угольно-черную, тщательно причесанную и странно не гармонировавшую с поднятым воротником засаленного пиджака.
– Только белых мышей, – ответил он, оживляясь. – Листья чая для них весьма полезны.
Эндрю засмеялся, быть может, потому, что шутник был на пять лет моложе его. Он сказал в виде пояснения:
– Моя фамилия Мэнсон.
– Этого я и опасался. Так вы теперь включились в компанию забытых людей. – Он выдержал паузу. – А я доктор Хоуп. По крайней мере, раньше полагал, что я Хоуп. Теперь же я определенно бывший Хоуп.
– А чем вы здесь занимаетесь?
– Одному Богу известно и Билли Пуговичнику, то есть Дьюэру. Часть рабочего дня я сижу и размышляю. Но больше всего просто сижу. Иногда мне присылают куски разложившихся шахтеров и запрашивают о причинах взрыва.
– А вы отвечаете? – вежливо осведомился Эндрю.
– Нет! – резко возразил Хоуп. – Я… на них!
Это крайне неприличное выражение облегчило душу обоим, и они вместе отправились завтракать. Доктор Хоуп пояснил, что завтрак здесь – единственное занятие в течение рабочего дня, которое помогает ему сохранить рассудок. Хоуп изложил Мэнсону и многое другое. Он был сотрудником исследовательского отдела Кембриджского университета и попал сюда через Бирмингем, чем, вероятно, и объясняются, добавил, ухмыляясь, Хоуп, его частые выходки дурного тона. Его «ссудили» комитету благодаря настояниям профессора Дьюэра, чума его возьми! Он здесь выполняет чисто техническую работу, самые шаблонные обязанности, которые с тем же успехом мог бы выполнять любой сотрудник лаборатории. Хоуп говорил, что его просто сводят с ума бездеятельность и косность комитета, который он сжато и выразительно называл «Утеха маньяков». То, что делается в этом комитете, типично для всех исследовательских учреждений в Англии: ведает ими кворум влиятельных болванов, слишком поглощенных собственными теориями и слишком занятых взаимными распрями, чтобы двигать работу в каком-либо определенном направлении. Хоупа дергали то в одну, то в другую сторону, командовали, что делать, вместо того чтобы дать ему делать то, что он считал нужным, и ему не удалось еще хотя бы в течение полугода заниматься одной работой.
В разговоре с Эндрю он бегло охарактеризовал всех членов совета «Утеха маньяков». Председателя, сэра Уильяма Дьюэра, трясущегося от дряхлости, но неукротимого девяностолетнего старца, Хоуп называл Билли Пуговичник, намекая на склонность сэра Уильяма оставлять незастегнутыми некоторые весьма ответственные части туалета. Старый Билли, по словам Хоупа, состоял председателем почти всех научных обществ в Англии. К тому же он вел на радио популярные беседы «Наука для детей», завоевавшие ему громадную известность.
Затем в совете состоял профессор Винни, которому его студенты дали удачное прозвище Лошадь, Чэллис, малый неплохой в тех случаях, когда он не изображает из себя какого-то Рабле-Пастера-Чэллиса, и, наконец, доктор Морис Гэдсби.
– Вы Гэдсби знаете? – спросил Хоуп.
– Да, пришлось раз с ним встретиться. – Эндрю рассказал об экзамене.
– Узнаю нашего Мориса, – с горечью произнес Хоуп. – И такой проклятый втируша! Повсюду пролезет. Умная бестия, между прочим. Но исследовательская работа его не интересует. Он занят только собственной персоной. – Хоуп неожиданно рассмеялся. – Роберт Эбби рассказывает о нем забавную историю. Гэдсби хотелось попасть в члены клуба «Рампстейк». Знаете, это один из тех лондонских клубов, куда главным образом ходят обедать, и очень приличные там обеды, между прочим. Ну, Эбби, старичок услужливый, обещал Гэдсби – бог его знает зачем – похлопотать за него. Неделю спустя они встречаются. «Ну что, я принят?» – спрашивает Гэдсби. «Нет, – отвечает Эбби, – не приняты». – «Боже милостивый, – кричит Гэдсби, – неужели вы хотите сказать, что я забаллотирован?» – «Забаллотированы, – подтверждает Эбби. – Послушайте, Гэдсби, а вы когда-нибудь в своей жизни видели тарелку с икрой?» – Хоуп откинулся на спинку стула и завыл от смеха. Через минуту он добавил: – Эбби тоже состоит у нас в комитете. Он человек почтенный. Но слишком умен, чтобы ходить сюда часто.
