Возвращаясь домой из комитета, он поймал себя на том, что с вожделением поглядывает на медные дощечки на воротах тех домов, где жили врачи. Он останавливался, наблюдая, как какой-нибудь пациент поднимается по ступеням, дергает звонок, как его впускают. Затем, в унынии продолжая путь, он рисовал себе все дальнейшее: вопросы врача, быстро доставшего стетоскоп, всю увлекательную процедуру постановки диагноза. Он тоже врач, не так ли? По крайней мере, когда-то был им…
В таком именно настроении как-то в конце мая он шел по Окли-стрит около пяти часов вечера и вдруг заметил толпу, обступившую человека, который лежал на мостовой. В канаве у обочины валялся его сломанный велосипед, и почти на нем стоял задержанный грузовик.
Не прошло и пяти секунд, как Эндрю очутился посреди толпы и увидел пострадавшего, над которым хлопотал стоявший на коленях полисмен. Человек истекал кровью от глубокой раны в паху.
– Пропустите! Я врач.
Полисмен, безуспешно пытаясь приладить турникет, обернул к Эндрю разгоряченное лицо:
– Не могу остановить кровотечение, доктор. Слишком глубоко!
Эндрю видел, что турникетом здесь ничего не сделаешь: рана слишком высоко в подвздошной области, и кровотечение может оказаться смертельным.
– Встаньте, – сказал он полисмену, – и уложите его на спину. – Затем он нагнулся над раненым, напряг мускулы и погрузил сжатую в кулак правую руку ему в живот, над нисходящей аортой. Нажав таким образом всей тяжестью своего тела на этот сосуд, он сразу прекратил кровотечение. Полисмен снял свою каску и отер лоб. Пять минут спустя прибыла карета «скорой помощи». Эндрю сам отвез раненого в больницу.
На другое утро он позвонил туда. Дежурный врач ответил коротко, как обычно отвечают врачи в таких случаях:
– Да-да, ему лучше. Поправится. Кто говорит?
– Да так… – пробормотал Эндрю. – Никто.
«Вот это верно, – с горечью подумал он затем. – Именно никто, – не делаю ничего и никуда не двигаюсь».
Он крепился еще неделю, потом спокойно, без лишних разговоров, подал Джиллу для передачи совету заявление об уходе.
Джилл был огорчен, но сознался, что с грустью предвидел это событие. Он произнес целую маленькую речь, заключив ее следующими словами:
– В конце концов, дорогой друг, я пришел к убеждению, что ваше место, если мне будет позволено употребить, так сказать, метафору военного времени, не в тылу, а… э… на передовых позициях, среди… э… солдат.
А Хоуп сказал:
– Не слушайте вы этого любителя роз и пингвинов! Вам везет. И я, если только не лишусь здесь рассудка, последую вашему примеру, когда отслужу свои три года.
Эндрю не знал, занимается ли комитет вопросом о вдыхании пыли, пока, через много месяцев, лорд Ангер не выступил в парламенте и в своей эффектной речи усиленно ссылался на медицинские данные, представленные ему доктором Морисом Гэдсби.
Гэдсби был прославлен прессой как филантроп и великий ученый. И силикоз в том же году был официально признан профессиональной болезнью горняков.
Начались поиски практики. Это было похоже на качели – бурные взлеты на вершину надежд сменялись еще более стремительным падением в бездну отчаяния. Мучимый мыслью о своих трех последовательных провалах (так по крайней мере расценивал он свой уход из Блэнелли, Эберло и Горнозаводского комитета патологии труда), Эндрю жаждал себя реабилитировать. Но весь их капитал, увеличенный строгой экономией за те месяцы, когда они были обеспечены жалованьем Эндрю, составлял всего шестьсот фунтов. Они ходили по всем комиссионным конторам, следили за объявлениями в «Ланцете», но всякий раз оказывалось, что шестисот фунтов недостаточно для покупки в Лондоне врачебной практики.
Они никогда не могли забыть первых переговоров. Некий доктор Брент, в Кадоган-Гарденс, уезжал и предлагал продать выгодное место высококвалифицированному врачу. На первый взгляд это казалось замечательной удачей. Не пожалев денег на такси из опасения, как бы их кто-нибудь не опередил и не выхватил лакомый кусочек из-под носа, Эндрю и Кристин примчались к доктору Бренту, который оказался приятным, почти застенчивым старичком с белоснежными волосами.
– Да, – сказал скромно доктор Брент, – это очень бойкое место. И дом отличный. Я прошу только семь тысяч фунтов за переуступку на сорок лет. За аренду участка вы будете платить триста в год. Ну а что касается практики, то я передаю ее на обычных условиях – страховка на два года. Так, доктор Мэнсон?
– Конечно, – важно кивнул Эндрю. – И вы рекомендуете меня своим пациентам? Благодарю вас, доктор Брент. Мы с женой обсудим этот вопрос.
Они обсудили его за трехпенсовой чашкой чая на Бромптон-роуд.
– Семь тысяч за переуступку! – Эндрю отрывисто захохотал. Он сдвинул назад шляпу, обнажая наморщенный лоб, и оперся локтями о мраморный столик. – Это черт знает что, Крис! Эти старики крепко вцепились зубами в свою клиентуру и место: чтобы их оторвать, нужны большие деньги. Разве уж это одно не доказывает негодность всей существующей системы? Но как бы плоха она ни была, я к ней приспособлюсь. Погоди только, увидишь! Отныне я принимаюсь добывать деньги!
