В воскресенье Эндрю тайком от Кристин с мучительной тревогой подвел итоги за неделю. Он спрашивал себя, не было ли с его стороны ужасной ошибкой купить захудалую практику, ухлопать все свои сбережения на этот мрачный, как могила, дом? Отчего ему так не везет? Ему уже за тридцать, у него степень доктора медицины, и он член Королевского терапевтического общества. Он способный клиницист, и им проделана большая исследовательская работа. А между тем он торчит тут и собирает по три с половиной шиллинга, которых едва хватает на то, чтобы прокормиться. «Во всем виновата наша система! – думал он с яростью. – Она устарела. Нужен другой, более разумный порядок, который дал бы всякому возможность работать. Ну, хотя бы… хотя бы государственный контроль! – Но тут он застонал, вспомнив доктора Бигсби и Комитет по труду. – Нет, это безнадежно, бюрократизм душит всякое проявление личности, я бы задохнулся в такой атмосфере. Нет, я должен один добиться успеха, черт возьми, и добьюсь!»
Никогда еще материальная сторона его врачебной деятельности не угнетала его до такой степени. И нельзя было придумать лучшее средство превратить его в материалиста, чем эти «муки аппетита» (так он сам смягченно определял свое состояние), не дававшие ему покоя.
Ярдах в ста от их дома, где проходил главный автобусный маршрут, находилась маленькая закусочная. Хозяйка была натурализованная немка, толстушка, которая называла себя Смит, но настоящая фамилия которой, несомненно, была Шмидт, судя по ее ломаному английскому языку и резкому произношению буквы «с».
Маленькое заведение фрау Шмидт совершенно напоминало такие же лавки на континенте: узкий мраморный прилавок был уставлен всякими деликатесами. Были тут маринованная селедка, маслины в банках, квашеная капуста, разные колбасы, печенья, салями и замечательно вкусный сыр под названием «Липтауэр». К тому же здесь все было очень дешево. Так как в доме номер 9 на Чесборо-террас денег было в обрез, а кухонная плита представляла собой давно не чищенную и ветхую развалину, то Эндрю и Кристин очень часто прибегали в закусочную фрау Шмидт. В хорошие дни они лакомились горячими франкфуртскими сосисками и яблочным слоеным пирогом, в плохие – завтракали здесь маринованной селедкой и печеным картофелем. Частенько они поздно вечером заходили к фрау Шмидт, предварительно рассмотрев сквозь запотевшее окно всю ее выставку, и, сделав выбор, уходили домой с чем-нибудь вкусным в плетеной сумке.
Фрау Шмидт скоро стала относиться к ним как к старым знакомым. Она особенно полюбила Кристин. Ее пухлое, сдобное лицо, увенчанное высоким куполом белокурых волос, собиралось в морщинки, в которых почти прятались глаза, когда она улыбалась и, кивая, говорила Эндрю:
– У вас все пойдет хорошо. Заживете отлично. У вас хорошая жена. Она маленькая женщина, как и я. Но она молодчина. Потерпите немного – я буду посылать вам пациентов!
Почти сразу надвинулась зима, туман повис над улицами и, казалось, густел от дыма большой железнодорожной станции, расположенной совсем близко от Чесборо-террас. Эндрю и Кристин старались относиться ко всему легко, делали вид, что их борьба с нуждой – нечто забавное. Но никогда еще за все годы их совместной жизни они не знавали таких невзгод.
Кристин изо всех сил старалась сделать уютнее их холодные казармы. Она выбелила потолки, сшила новые занавески для приемной. Она оклеила новыми обоями спальню. Выкрасив филенки в черное с золотом, она преобразила старые двери, безобразившие гостиную на втором этаже.
В большинстве случаев (как ни редки были эти случаи) Эндрю звали в соседние пансионы. Получать гонорар от этих пациентов оказалось делом нелегким – многие из них были жалкие, опустившиеся, даже подозрительные люди, умевшие очень ловко увиливать от уплаты. Эндрю старался понравиться изможденным хозяйкам пансионов. Он заводил с ними беседу в мрачных передних. Он говорил: «Я не подозревал, что на улице такой холод! Иначе я бы надел пальто», или: «Очень неудобно ходить повсюду пешком. Но моя машина сейчас в ремонте». Он свел знакомство с полисменом, который обычно стоял на посту в центре движения, на перекрестке, перед лавкой фрау Шмидт. Полисмена звали Дональд Струзерс, и они с Эндрю очень скоро сочлись родством, так как Струзерсы, как и Мэнсоны, были родом из Файфа. Полисмен обещал сделать все возможное, чтобы помочь земляку, сказав с мрачной шутливостью:
– Если кого-нибудь переедут насмерть, доктор, я обязательно пошлю за вами.
Как-то днем, через месяц после их приезда, Эндрю, придя домой (он обходил всех аптекарей квартала, с беспечной веселостью осведомляясь, нет ли у них специального фоссовского шприца в десять кубических сантиметров, которого, как он был заранее уверен, ни в одной аптеке не имелось, да кстати представляясь всем как новый вольнопрактикующий врач на Чесборо-террас), застал Кристин в некотором возбуждении.
– В приемной сидит пациентка, – сказала она чуть слышно. – Пришла с парадного хода.
