– Откуда вы можете знать, что я здесь впервые? – удивился Леран.
И услышал внутренний смех, рассчитанный на то, что его услышат. С этим землянином можно было говорить без слов. И так, чтобы никто их разговор не контролировал.
– Кто вы? – спросил он с любопытством.
– Бортников Игорь Всеволодович. Фамилия роксоланская, имя варяжское. Вам знакомы такие определения? Профессор философии одного из российских университетов. В той жизни…
«В той жизни.., – повторил про себя Леран, – Так и я мог бы сказать».
И задал следующий вопрос:
– Сколько вам лет? И сколько из них вы в Шамбале?
– В обители высшей мудрости время течёт по-иному, – иронически улыбнулся землянин; морщины разбежались у глаз, – Вам доложить по земному счёту или по вашему?
Леран уже понял ответ; главным были не цифры, а отношение к ним.
– Чем вы здесь занимаетесь? Смысл этой жизни?
– Не знаю. Раньше думал, что служу людям. Даже чувствовал себя великим человеком, учителем многих.
– Махатмой… Что послужило причиной перемены мнения?
– Надо ли говорить?.. Но отвечу, если есть вопрос. Нам, – старик качнул головой в сторону своих сограждан, стоящих по-прежнему неподвижно, – Нам дали возможность влиять на людей мыслью. Но вместе с тем ввели на неё цензуру. Ведь вы используете и пропускаете только то, что сами считаете приемлемым. Вы считаете! Не я, не все мы, которые здесь. И не те, для которых…
– Фаэты не имеют права на цензуру вашей деятельности? Так я вас понял?
– Так. Поклоняющиеся идолам не могут быть истинно разумными.
«Смело! Слова Арни, только по обратному адресу. Молодец Бортников Игорь Всеволодович. Если только он прав относительно идолов».
– О каких идолах ты вспоминаешь?
– Вы поклоняетесь лотосу, как и египтяне. Где они теперь? Напомню слова Иезекииля:
– Имеющий уши услышит.
«А ведь он не считает судьбу фаэтов независимой от судьбы землян, понял Леран и поразился тому, что не противится этому тезису, готов с ним согласиться, – И кто кого проверяет: я его или он меня?»
– Что привело вас в чуждый для вас мир?
– Меня увлекла сказка, – легко улыбнулся Бортников, показав молодые зубы, – Я был почти юн и глуп. И пошёл искать чужую мудрость.
– А здесь её не оказалось? Той, что нужна была?
– Ты хотел откровенности, – озорно тряхнул бородой экс-профессор философии, перейдя на ты, – Чему же удивляться? Ты ещё молод, из новообращённых. Свежее дитя лотоса… Удивление пройдёт, и станешь как все… Хотя, может быть, и нет. Я вижу в тебе живую боль. Потери, страдание… Твои собратья не позволяют себе подобных слабостей. Ты думаешь сердцем, как кому-то помочь… Твои соплеменники не нуждаются в помощи. Считай это причиной моей откровенности. А не собственное желание.
Леран увидел в зрачках Бортникова отражение своих глаз. И тотчас открыл, что мучило его последние часы. Или дни, – течение времени рядом с фаэтами казалось изменённым, тут старый мудрец прав.
Мысль о Леде, спрятанная в сердце, не оставляла его ни на мгновение! Где она, что с ней? Нет, не сможет он, подобно братьям-фаэтам, зачеркнуть своё земное прошлое…
Смущённый внезапным ностальгическим приступом, Леран непроизвольно заглянул в глубины психики Бортникова. И наткнулся там на долгое, таящееся от людей и фаэтов разочарование в мудрости хозяев Шамбалы. Старик-философ вовсе не считал их богоподобными существами. Они изменили его жизнь, не дав ожидаемого. Но он не осуждал тех, кто неизмеримо превосходил его знаниями и возможностями. То есть силой. Цитадель стала для него местом вечного заключения.
Тем не менее порицал он только свой шаг, приведший его сюда. И ещё ему было горько от того, что он ничего не мог изменить.
– Ваш мир, – капкан не только для людей, но и для фаэтов. Вам из него не уйти. Как и нам, людям Земли… Из нашей общей судьбы не вырваться никому.
– О чём вы? – удивился Леран; он подумал, что старик противоречит себе, – Ведь вы убеждены, что жизнь каждого, в том числе ваша, сугубо индивидуальна. И нет общего предназначения.
– Общее – результат слияния индивидуальных судеб. Это так. Я, как и другие люди здесь, в долгу перед теми, кто блуждает по вашей вине в большом мире. Долгая жизнь в стерильном, выхолощенном времени, где нет осени и зимы, где всегдашний расцвет, – она рождает не только разочарования. Она обостряет проникновение, позволяет заглянуть по обе стороны движения…
– Почему ты говоришь это мне? И почему никогда не пытался сказать моим братьям? – спросил Леран, вспомнив отказ Агасфера от вечности ради собственного спасения.
Как близки переживания вселенского преступника Агасфера и невинного философа Бортникова!
