Уже не столько его заставляю умолкнуть. Скорее саму себя призываю замолчать. Обнажить тело — не то же самое, что обнажить душу. Хотя едва ли мне удаётся её в самом деле спрятать от него. Кажется, в этом мире вообще не существует ровным счётом ничего, что я могла бы утаить от Адема Эмирхана. Слишком превосходно он меня изучил. Всю меня. От и до. И точно знает, что нужно со мной делать, чтобы я забыла совершенно обо всём. Лишь про него одного помнила. И ради него одного дышала. Желала так сильно и ярко, как никогда и ничего не желала в своей жизни. Только его одного. До помутнения рассудка. До срывающихся всхлипов из моего горла. Самым грешным и распутным образом растеряв весь свой стыд. Раз за разом исступлённо подаваясь навстречу каждому прикосновению, что отзывается по всему телу настоящим пеклом, сжигая в пепел и дотла все возможные запреты и условности. Да, этот мужчина точно знает, как заставить меня не только просить, но и молить. О чём-то большем. О чём угодно. Только бы утолить жажду. И да, где-то на краю сознания мелькает напоминание о том, что может быть больно. Тело ещё помнит эту недавнюю, пусть и краткую боль. Но боли нет. Есть лишь бездна жгучего удовольствия, которая пронизывает до самых кончиков пальцев на ступнях с каждым глубоким толчком, соединяющих нас в единое целое. Оргазм накрывает такой ошеломляющей волной, что перед глазами темнеет. И я ещё очень не скоро прихожу в себя.
— А тебе не надо возвращаться на работу? Не надо спешить на какое-нибудь мега-важное совещание? — заставляю себя спросить намного позже.
Ведь даже тогда мы всё ещё максимально близко. Мне и самой не хочется, чтобы это заканчивалось.
— Надо, — отзывается он, сдавливая в своих объятиях крепче, тоже не думая меня отпускать. — Завтра пойду.
Киваю с благодарной улыбкой, потеревшись щекой об его расстёгнутую рубашку, которую я с него так и не сняла. Заново обнимаю его обеими руками. Не собираюсь отодвигаться ни на дюйм. Тепло так. Хорошо. Уютно. По родному. Настолько необходимо, как никогда прежде не ощущалось. В этот раз я не произношу тех слов, что не сумела сдержать ночью, но они слишком прочно укрепляются во мне, чтобы было возможно игнорировать.
Жаль, невозможно так провести целую вечность…
— Мне надо одеться, — вспоминаю, оглядываясь по сторонам. — И пришить пуговицы, — вздыхаю.
Где вообще верхняя часть моего одеяния?
Не нахожу. Сколько ни верчусь вокруг себя. Спасибо, юбка и бюстгалтер до сих пор при мне, иначе вряд ли моей психике с такой лёгкостью давалось бы тут находиться и дальше.
— Что тебе действительно надо, так это поесть, почти ничего не съела, — усмехается встречно мужчина.
Сам же пересаживает меня к себе полубоком. И тогда не отпускает. Зато в самом деле собирается сделать всё для того, чтобы я поела. Покормить меня самолично, то есть.
— Кто бы говорил, — ворчу беззлобно.
Дальше возможности выражать своё негодование вслух никакой не остаётся. Опекун подцепляет вилкой кусочек мяса со своей тарелки, который запихивает мне в рот. Еда давно остывает. Но я никак не обозначаю этот факт. А следующую порцию съестного принуждаю съесть его самого. От холодного блюда мужчина явно не в восторге, но тоже не возражает, смиренно жуёт, как и я. До поры до времени.
— Что там за история с твоими «подружками» по несчастью, то есть по выпускному классу? Долго ещё собираешься терпеть этот случившийся бардак? — интересуется ровным будничным тоном.
Можно подумать, мы тут какую-нибудь беседу ведём, и это очередный пункт в списке обыденных обсуждений, согласно принятому этикету вежливости.
Но то он.
А вот я…
Чуть не подавилась!
— Ты знаешь об этом? — округляю глаза.
И тут же прикусываю себе язык.
Мало ли, что именно он имеет ввиду? Вовсе именно не обязательно, что конкретно те гадкие комментарии под теми фотографиями, сделанными насильно.
Да только поздно!
Прокололась.
Или же…
— Если я ничего не говорю вслух, это не значит, что мне всё равно, Асия. К тому же, такие идиотские выходки нельзя оставлять безнаказанными. Если бы я позволял каждому, кто собирается полить меня грязью, творить подобную дичь, то мы бы с тобой сейчас тут не сидели, — невозмутимо сообщает собеседник.
Вот только его пальцы, сжавшиеся вокруг вилки слишком крепко, выдают то, что внешняя беспечность на самом деле очень далёка от видимого спокойствия.
— Но ты же не станешь связываться с малолетними девицами? — округляю глаза ещё больше.
Очень уж суровый вид у него становится.
— В этом ты права. Не стану. Но у каждой из этих, как ты выразилась, малолетних девиц, — выделяет снисходительным тоном, намекая на то, что не такие уж и малолетние на самом деле, — есть как минимум отец. Если не вполне здоровый и состоявшийся, так хотя бы мужик. На каждого из них, как по отдельности, так и совместно, повлиять я вполне способен, чтоб твоя совесть осталась чиста и дальше, — заканчивает с ухмылкой.
И не поспоришь.
Но я всё равно попробую!
