— Не бойся. Не нужно. Я не причиню тебе вреда. Если не веришь, можешь ещё раз ударить, — шепчет Каан, с шумом втягивая в себя воздух. — Я знаю, тебе всё это кажется неправильным. Но это единственно настоящее, что только есть в моей жизни. Ты, Асия.
Я не должна ему верить. И уж тем более не должна принимать такое признание. Я обязана помнить о тех рамках, что устанавливает реальный мир. Но какая-то часть меня предательски цепляется за услышанное.
Зачем?
Ведь бред полнейший!
Не может быть никаких сомнений!
А потому…
— Нет, — качаю головой. — Молчи. Не надо, Каан. Не говори ничего, — отрицаю снова и снова. — Замолчи.
А он совсем не слушает.
— Почему, Асия? Даже если промолчу, всё равно никуда не денется, — возражает, а его кулак смещается к его же груди, впечатанный с такой же силой, что наверное ему становится больно. — Вот здесь засело, понимаешь? Не уходит. Хоть что делай. Может, если скажу, станет легче? — скатывается до полушёпота. — Нам обоим… — заканчивает практически беззвучно.
Вдох.
Выдох.
Вспомнить всё то, что следует за его признанием.
Всё то, что уже случилось.
И не только Дерья Шахин…
Его родители, которые люто ненавидят меня.
От которых я еле спаслась.
Ни за что не примут.
Со свету сживут.
Нас обоих.
А мой опекун…
— Нет! — выдыхаю куда громче, нежели всё предыдущее. — Замолчи! — в порыве нахлынувших эмоций сама же затыкаю ему рот.
Только потом осознаю, насколько же нелепым выглядит мой поступок. Я. Сама. Прикасаюсь к его губам.
Дурная…
Я.
Он…
Он — настолько горячий, почти обжигающий, как раскалённые угли. Твёрдый. Мягкий. Одновременно. Совсем не такой, каким я могла бы себе представить.
Да и вообще не должна представлять!
Немыслимо.
Запрещено.
Реагировать — тем более, особенно после того, как моя ладонь перехвачена, аккуратно сжата. И вновь преподнесена к его губам. Но всё равно вздрагиваю.
Затем и вовсе вжимаюсь спиной в металлический шкафчик позади себя, едва понимаю, что не это — самое худшее, что только может произойти.
Опекун…
Застывший в дверном проёме!
Прямо здесь и сейчас...
Мрачный. Хмурый. Злющий.
Как тысяча чертей!
Вот когда моё сердце начинает действительно биться, как в последний раз. Ещё немного, остановится вовсе.
Тук-тук…
Один удар моего сердца равен его шагу.
Каждый из них. Как приговор.
Тук-тук…
— Каан, — впиваюсь в чужие плечи в жалкой попытке оттолкнуть, широко распахнутым взглядом взирая на приближающегося за его спиной мужчину. — Каан, отойд…
Не договариваю. А он и ту небольшую часть сказанного мной не воспринимает. Не успевает. Но да, дистанция между нами становится значительно больше. Ровно в тот миг, когда я малодушно зажмуриваюсь и вся сжимаюсь, а старшеклассника буквально отшвыривает от меня, как ветром сдувает.
И тут настоящий кошмар начинается!
Где-то что-то падает. С таким грохотом, будто удар кувалдой по моей голове. Хруст чужих суставов настолько отчётливый, что невозможно не разобрать. Как и громкое короткое ругательство от пострадавшего, полное боли.
— Нет! — срывается с моих уст моментально, а я снова открываю глаза, бросившись к ним навстречу. — Это не он! Не надо! Он просто помог!
Зачем оправдываю?
Нас обоих.
Кого умоляю?
Ни один из них меня не слушает.
Если Каан — подхваченный за шиворот, с заломленной за спину рукой, с перекошенным от болевых ощущений лицом, то Адем…
Всё ещё злой, хмурый и мрачный. Нет, в нём совершенно нет никакой ярости или гнева. Всё гораздо хуже. В его глазах живёт лишь колючая ледяная тьма, когда он склоняется ближе к третьему из нас, тихим, пробирающим до глубины души обещанием выговаривая:
— Ещё раз увижу тебя рядом с ней, — усиливает свой захват, отчего снова слышится хруст чужих суставов, — ещё раз дотронешься до неё, — выделяет, — я тебе эту твою грёбанную тянущуюся ни к месту конечность точно переломаю. Не только к ней, вообще ни к кому и ни к чему больше прикасаться не сможешь.
Вот тогда отпускает. Если толчок за пределы дверного проёма в коридор можно почитать за таковое. Жертва содеянного едва не падает, в последний момент удерживает равновесие. А я молюсь всем и вся, чтоб он не вздумал возвращаться. Всю эту мольбу вкладываю в направленный на него взгляд. Он и не возвращается. Жаль, это далеко не самая сложная часть из всего, что меня ждёт. Едва я и опекун остаёмся вдвоём, та самая колючая ледяная тьма, от которой моё сердце предательски замирает, — направлена на меня.
Секунда.
Другая…
Взгляд бывшего мужа моей матери совсем не становится мягче. Сосредотачивается на мне. Блуждает по моим обнажённым плечам, смещается ниже, к ногам, и обратно, впивается в моё лицо с такой силой, как если бы ударил.
Невольно отступаю обратно, опуская голову.
— Что с твоей одеждой?
— Её забрали.
Тук-тук…
Каждый удар моего сердца снова равен его шагу. И одной расстёгнутой пуговичке на белоснежной рубашке.
Тук-тук…
— Кто?
— Девочки. Не Каан. Он… просто помог.
Кажется, я повторяюсь. И опять бесполезно.
