— Помог? — вкрадчиво переспрашивает мужчина, закончив с расстёгиванием пуговиц на своей рубашке. — Так это, по-твоему называется? — и вовсе стаскивает с себя верхнюю часть своего одеяния. — Просто помог?
Киваю. Осмысливаю тот факт, что он явно имеет в виду что-то совсем другое. Тут же поспешно мотаю головой в отрицании. Потом понимаю, что таким образом лишь подтверждаю все те неизвестные домыслы, которые только могут кружить в его голове. Снова киваю. Да только поздно менять своё мнение. За моей спиной — опять металлическая поверхность. Натыкаюсь на неё. Почти спотыкаюсь. Не падаю исключительно потому, что широкие тёплые ладони ловят за талию. Сперва ловят. Затем — притягивают плотнее к опекуну. А на мои плечи ложится его рубашка.
— Вот и мне совсем иначе показалось, — по-своему расценивает мою реакцию он.
Я, честно, стараюсь не паниковать, не чувствовать за собой вину, забыть про весь тот груз, что моментально давит на сознание.
Я ведь, по сути, ничего такого и не сделала!
Так почему он злится?
В том числе, на меня.
— А как, по-твоему, это тогда называется?
Правильно говорят, молчание — золото!
Шикарное правило жизни.
О котором я слишком часто забываю.
Вот как сейчас, когда на мой зеркальный вопрос, блуждающая в чёрном взоре тьма будто пробирается наружу, всего его пропитывает, а витающая опасность в воздухе: как оголённые провода — дотронься, сразу прибьёт.
— Рассказать? — как-то по особенному цинично отзывается Адем Эмирхан. — Или может, показать?
Последнее — определённо вопрос. Но скорее — бескомпромиссное утверждение. Вместе с моим сорвавшимся шумным выдохом, когда пол уходит из-под босых ног, а я сама приподнята гораздо выше, вновь впечатана спиной в дверцу шкафчика, прижата им самим к нему. Теперь не смотреть на опекуна совсем не получается. Глаза в глаза. Почти на одном уровне. Я — даже чуть выше. Вынуждена обхватить его за каменные, пронизанные напряжением и более ничем не прикрытые плечи. И попытаться вдохнуть… заново. Хотя бы разочек.
Тук-тук…
Сердце почти отказывается биться.
Не тогда, когда он настолько близко.
Когда дыхание — одно на двоих.
А я…
Я наверное реально совсем схожу с ума.
Ведь вместо того, чтобы ответить…
Нет, не дышу. Отпускаю его плечи. И лишь для того, чтобы обнять иначе. Притянуть к себе ещё ближе. Прижаться губами к его губам. Крепко. Со всем переполняющим мою душу отчаянием. Будто не только в первый, но и в последний раз. Поцелуй... наказание. Моё ли собственное? Или его? Чтоб перестал уже задавать все эти треклятые вопросы, вселяющие в мой разум смятение.
Чтоб просто… чувствовать.
Всё.
С ним. Одним.
По-настоящему.
Мгновение…
Длящееся в вечность.
И ещё одно, спустя которое опекун обхватывает моё лицо своей ладонью. Убирает со щеки мокрые волосы, заправляя те мне за ухо. Так и не отпускает. Пальцы соскальзывают к моим губам, которые постепенно начинают гореть. Впиваются в них с такой силой, что наверняка мне должно быть больно. Но я не чувствую. Ничего. Ведь он не отвечает. На поцелуй. Зато, спустя долгую паузу, произносит так тихо, что мне начинает казаться, будто я ослышалась:
— Я — не лучший способ забыть о произошедшем, ты ведь понимаешь, да? — запрокидывает мою голову, вынуждая смотреть ему глаза. — Когда придёшь в себя, обязательно пожалеешь об этом, — не утверждение, бесспорный приговор всем моим действиям, как и последующее: — И я всё ещё женат на твоей матери.
Нет, я не ослышалась.
А то, о чём он говорит…
Как пощёчина. Жгучая. И даже хуже. Удар под дых. Пополам меня складывает. Пусть и не в реальности. Всё равно не дышу. Не могу. Кислород будто из лёгких как вышибает, так и застревает в горле на новом вдохе.
Не помню, чтобы прежде хоть раз было так невыносимо больно…
Даже после того, как он отстраняется. Продолжает надевать на меня свою рубашку. Застёгивает каждую пуговичку с такой дотошностью и тщательностью, как если от этого может зависеть наша жизнь.
Повисшее молчание — почти убивает…
Меня.
Едва ли я достаточно прочно стою на своих двоих. Хотя по ощущениям, ноги настолько тяжёлые, словно их в бетон закатали минимум по колено. Куда себя девать — тем более не знаю. Убежать не получится. Так ведь и не отпускает. После того, как заканчивает с одеждой, подхватывает на руки, направившись на выход из раздевалки. Первая же моя неловкая попытка к сопротивлению безжалостно пресечена:
— Там повсюду щепки и осколки. Твой спаситель был не особо аккуратным, пока выбивал замок. Поранишься.
Притихаю. Упоминание о Каане жалит разум повторной волной боли, смешанной с сожалением. Затем и вовсе закрываю глаза, позорно зажмуриваюсь. То, что последует после того, как мы покинем здание и окажемся снаружи…
Да плевать.
Пусть хоть захлебнутся своей желчью.
Мне и своей — достаточно.
С лихвой.
Что я натворила?
Зачем… сделала.
Даже не так!
Как я могла вообще возжелать нечто подобное?
Это же… не просто ошибка или провинность!
