В то же время, при всей своей легкомысленности и неосведомленности, Хэнк мог похвалиться воистину гениальными организаторскими способностями. Как и метаморф, непосредственный и неотъемлемый участник грядущих событий, общественность Клоповника проведала о том, кто займет место другого бойца, за сутки до поединка.
Фэнов отгоняли от ворот водой из брандспойтов, добытых Хэнком где-то по случаю и пылившихся до времени в одном из чуланов. Аборигены, как Волку казалось, желали с ним попрощаться.
Последнее, кстати, подтверждалось и тем, что на Подворье устремились едва ли не все дельцы подпольного рынка развлечений Гетто. Многие, глазея на тренировки Курта Страйкера с четырехрукой “куклой”, отводили Хэнка в сторону и вполголоса советовали отказаться от боя, покуда не поздно. Мол, было бы жаль терять метаморфа так быстро.
Но хозяин Подворья кивал, едва заметно улыбаясь, и ничего не говорил – лишь следил неотрывно за каждым движением Волка. В глубоко посаженных черных глазах, напоминавших осколки обсидиана, стояло показное сожаление. Однако лишь на поверхности. Глубоко же на дне, что удавалось видеть немногим (потому как немногие могли без опаски заглядывать в глаза Хэнку Тарану), засело торжество.
Но Курт так и не понял, какие на то имелись причины…
Если, конечно, не принимать в расчет, что настоящие тренировки начинались уже после того, как всех посторонних выпроваживали за пределы Подворья. Шокеры на конечностях “куклы” включались на полную мощность, а Волку более не требовалось ковылять вокруг тренажера, изображая полнейшую беспомощность.
Хэнк старался убедить Клоповник, будто его метаморф – уже практически покойник. Дезинформация играла немаловажную роль даже в таком необычном бизнесе, как гладиаторские бои. Волку же не оставалось ничего иного, кроме как подыгрывать тюремщику.
Как бы там ни было (Курт это прекрасно сознавал), они с Хэнком впервые очутились в одной связке. Суммы в предстоящем бою были замешаны далеко не малые. Единственное условие, при котором хозяин Подворья смог бы отхватить от этого пирога солидный кусок, заключалось в победе метаморфа. Казалось бы – пустячок…
Если, конечно, не было чего-то еще.
День подошел к концу, Волка препроводили обратно в камеру.
Но коварство Хэнка Тарана, как и любая бездонная емкость, было еще далеко от того, чтобы исчерпать себя.
С другой стороны, он, похоже, проявил невероятное – для Хэнка Тарана, конечно, – великодушие.
Курт промучился всю ночь: ворочался с одного бока на другой, скрежетал панцирной койкой, бродил по камере из угла в угол, смотрел на голопроекторе старые фильмы (среди которых, к сожалению, не оказалось того шедевра с неандертальцем) и думал, думал…
Его снедали гнев и отчаяние.
В окружении холодных каменных стен, казалось, не хватало воздуха. И не было выхода. Ни единой лазейки. Курт не смог бы признаться даже самому себе, но ему было страшно. Он страстно желал, чтобы утро не настало. Он сознавал, что по-прежнему жив, и хотел, чтобы это состояние продлилось настолько долго, насколько возможно.
Несмотря на потери и страдания, что Волк пережил, он не утратил воли к жизни, за что сам себя ненавидел, хотя и не только за это. Возможно, виной тому было пресловутое наследие, которое, по словам Старейшины (бетон ему пухом), дремало в мельчайших частицах тела и духа любого представителя Волчьего племени.
Бессчетное количество раз Курт пытался покончить с собой. Это, в конечном счете, было не так уж и сложно – броситься на острый клинок в тот момент, когда тюремщики будут этого меньше всего ожидать; разбить голову об металлические прутья; наконец, разодрать себе глотку когтями… Но в последний момент он всякий раз останавливался. Причина, как он себе говорил, была одна и та же – необходимость выполнить данную им Клятву. Без этого на том свете его разорвут соплеменники, так и не нашедшие покоя.
Об этом Курт размышлял в долгие ночные часы.
Выпуклый черный Глаз видеокамеры равнодушно и пристально наблюдал за его терзаниями.
Курт вспоминал жизнь и пытался заглянуть – хоть одним глазком! – в будущее.
А заснул лишь на рассвете (собственно, о том, что забрезжило утро, приходилось только догадываться), обессиленный и встревоженный, будто разбитое осиное гнездо. Отправься он в таком состоянии на арену, и считанные минуты спустя от него осталось бы мокрое место.
Но Таран не торопился раскрывать все козыри.
Измотанный, Волк провел в забытьи не менее двенадцати часов. Когда же проснулся, его ждали ужин, Нож, Топор и сам Таран. В отличие от мисок с едой, все трое стояли по ТУ сторону решетки. О времени говорил таймер на лицевой панели голопроектора. Сперва Курт не поверил собственным глазам, но потом, прислушавшись к своим ощущениям, понял, что действительно проспал целый день.
И был еще жив.
