– Мож ты заметила, – продолжил Бетрим, – но у меня есть кой-какой опыт с потерянными пальцами. И знала бы ты, как они кровоточат. Отрежь их побольше, и Андерс вырубится, и не сможет посмотреть, чё вы тут для нас приготовили.
Женщина помедлила и взглянула на Семона. Тот лишь пожал плечами.
– Ладно. Просто привяжите ублюдка к остальным. Хотела бы я остаться здесь и посмотреть.
Андерсу удалось слабо улыбнуться, когда его поднимали на ноги.
– Не стесняйся… занять моё место… если уж тебе так хочется.
Женщина ударила его по шее, и Андерс стал кашлять и задыхаться, пытаясь вздохнуть. Вскоре его привязали к столбу рядом с Бетримом и Генри. Солдат обошёл их, проверив, насколько крепко держат верёвки, а потом Лиша подошла в последний раз. Она подняла бурдюк, набрала полный рот алкоголя и выплюнула Андерсу в лицо.
– Френсис хотел, чтобы, умирая, ты знал, что это было здесь. Так близко и так далеко. – Она положила бурдюк на землю в десяти футах, потом забралась на лошадь, и они уехали. Меньше чем через минуту Лиша и её солдаты превратились в облако пыли вдали, оставив Бетрима, Генри и Андерса умирать.
– Вода? – спросила Генри.
Бетрим увидел, как Андерс облизывает губы.
– Лучше. Вино. – Болван слабо дёрнулся, а потом снова повис.
– Андерс, я уже говорил, но твой папаша – пиздюк! – сказал Бетрим.
Андерс рассмеялся.
– Вовсе нет. На самом деле он куда хуже.
– Хм…
До поляны донёсся навязчивый смех. Бетрим знал этот смех, и знал отлично. Он был холодным, нечеловеческим, насмешливым. И издавали его смеющиеся собаки.
Генри
Вид крови это одно, и в пыли вокруг её виднелось немало, но вкус крови это нечто совсем иное – влажный, металлический и густой. Генри сдержала позыв сблевануть и снова сплюнула.
На поляну снова откуда-то донёсся смех. Может, та же собака, может другая, сложно было понять. Определённо положение становилось всё более отчаянным – Генри вовсе не горела желанием быть разорванной стаей голодных собак.
– Кому-нть удалось ослабить верёвки? Можете высвободиться? – хрипло спросил Шип, сражаясь со своими путами.
Генри выгнула руки, выкрутила, снова потянула, а потом покачала головой. Андерс быстренько попробовал, вскричал от боли и упал на колени. Генри, конечно, никогда не лишалась пальца, или пальца на ноге, как и любой части своего тела, но можно было с уверенностью предположить, что болеть должно было… сильно.
– В такие минуты я скучаю по Шустрому, – сказал Шип слева от Генри. Пожалуй, это последнее, что она хотела бы услышать. От этого её кровь забурлила, нога заболела, и от гнева внутри захотелось кого-нибудь пырнуть.
Генри наклонилась как можно дальше, её плечи заныли от боли в суставах. Потом она поставила левую ногу на деревянный стол, а правую над ней. Стиснув зубы от боли, Генри подняла левую ногу и поставила над правой. Потом наклонилась назад, подпрыгнула на фут и снова наклонилась вперёд. Её плечи кричали в агонии и грозили выскочить из суставов, но всё-таки держались, и она снова начала болезненный процесс.
– Ебануться, – услышала она голос Шипа сквозь туман боли.
Генри глянула на Чёрного Шипа и увидела, что он уставился на неё с разинутым ртом, но отвлекаться не могла, чтобы не терять концентрацию. Горячий пот ручьями тёк по её лицу, смешиваясь с подсыхающей кровью и капая на землю.
Она начала процесс снова. Левая нога. Правая нога. Отклониться назад. Подпрыгнуть. Наклониться вперёд. Она глянула вниз и увидела, что едва поднялась от земли. Левая нога. Правая нога. Отклониться назад. Подпрыгнуть. Наклониться вперёд.
– Сколько ещё осталось? – спросила она сквозь сжатые зубы.
– Всего лишь несколько футов, любовь моя. – В голосе Андерса слышалась нотка надежды. Приятно было её слышать после трёх дней нытья и отчаяния.
Левая нога. Правая нога. Отклониться назад. Подпрыгнуть. Наклониться вперёд. Генри услышала, как что-то хрустнуло, и мгновением спустя боль стала непереносимой. Она часто, тяжело задышала и почувствовала слёзы вместе с кровью. Левое плечо превратилось в жгучий сгусток агонии, которая наполняла болью всё её тело. Всю свою решимость она тратила на то, чтобы не рухнуть вниз.
– Давай, Генри. Ещё совсем немного! – сказал Шип откуда-то снизу.
Генри покачала головой. Боль была слишком сильной. Она зажмурилась и подумала, не пора ли вырубиться.
– Шустрый смог бы.
Странное дело, гнев: это одно из лучших обезболивающих. Генри почувствовала, как нарастает жар, как сохнут слёзы, боль уходит и усталость утекает, а потом её затопила волна гнева.
Она открыла глаза и приготовилась к очередному прыжку. Чёрт возьми, Генри докажет всем, что она лучше этого ублюдка Шустрого.
Левая нога. Правая нога. На краю поляны из глазницы слоновьего черепа появилась серая четвероногая фигура. Смеющаяся собака была высотой в пару футов, лоснящаяся, с голодными глазами и злобной ухмылкой. Она смеялась над людьми.
