— Алин, милая, ты же знаешь, как упряма сестра Фреда. Она ведь работает. Я уже устал разговаривать на эту тему. Она «облегчает страдания несчастным», как сама говорит. Ты же ее знаешь. Я сам вижусь с ней гораздо реже, чем хотелось бы.
Голоса, голоса, лица, лица… Люциус все никак не мог собраться с мыслями и подготовиться к встрече… Нужно как-то…
— Всем добрый день. Алин!
Знакомый запах и знакомое тепло коснулись его души. И это он говорил, что души нет? Что же тогда так сладко заныло в груди. Невероятно, но она не заметила его. Она быстро скользнула мимо Алана в объятия именинницы.
Люциус же смотрел во все глаза. Смотрел… смотрел, впитывая и запоминая каждую черточку. Чтобы хватило еще на двенадцать лет. И в то же время понимал, что ему не хватит и на двенадцать минут. Та же гибкость, та же стремительность. Словно годы не коснулись ее. Разве что волосы чуть короче, да голос… Что-то стало с ее голосом.
Он смотрел в ее спину и понимал, что вот-вот она обернется. Уйти? Повести себя, как мальчишка? Этот нелепый шаг казался самым верным. Только не здесь. Не на глазах у этой толпы. Вот только ноги словно приросли к дорогому паркету.
— Фрида, посмотри, кто здесь. Вы, наверное, тоже давно не виделись.
При этих словах Фрида обернулась. Ну вот и все. Вот теперь можно взять и умереть. Потому что самое прекрасное в жизни он уже увидел.
Ее глаза на миг расширились, и щеки чуть порозовели. Едва заметно, но только не для Люциуса, который перестал видеть окружающий мир. Его мир сейчас смотрел прямо в душу глазами цвета Надежды. Фрида протянула руку, а на левой щечке появилась ямочка. Такая знакомая и почти позабытая.
— Добрый день, Люциус.
Мужчина склонился к ее руке. По этикету руки женщины полагалось касаться лишь дыханием. Но этикет составлялся для выражения учтивости, холодной вежливости и демонстрации безупречных манер. Этикет — забава для снобов. Люциус быстро коснулся холодной руки губами. Ладошка в его руке дернулась, и он тут же ее выпустил.
— Фрида, — надо же, голос прозвучал чертовски ровно, — сколько лет. Алан, твоя супруга еще прекрасней, чем была в школьные годы.
Взгляд серых глаз быстро скользнул по Алану Форсби. Тот широко улыбнулся и обнял жену за плечи. Даже что-то ответил. Только Люциус уже не слышал. Зачем понадобилось придумывать круцио, когда есть более изощренные пытки?
Миссис Форсби сидела напротив Люциуса и чуть левее. Шея затекла от отчаянных попыток не смотреть в ту сторону или же смотреть незаметно. Мерлин! Он уже и забыл, как она выглядит. Оказалось, тот образ, который он хранил все эти годы, не имел черт. Память хранила их где-то в глубине души, а сам Люциус, оказывается, не помнил деталей. Лишь образ. И вот сейчас его горячей волной окатывало узнавание. То, как она поправляла волосы или поводила плечами в ответ на вопрос соседки по столу. То, как она морщила носик, когда смеялась. И эта ямочка на щеке…
Вот так в жизни бывает. А ведь он надеялся, что это безумие отступит, пройдет стороной, и он сможет заставить сердце стучать ровно. Но Памяти было плевать на его надежды, и сердцу было плевать. Оно то подскакивало, когда она внезапно поворачивалась в его сторону, то резко останавливалось, когда он слышал давно позабытые нотки в ее голосе.
Напряженный взгляд Фреда и открытая улыбка ее мужа. Все смешалось в этом доме.
Обед закончился, гости разбились на группки, негромко переговариваясь и не забывая периодически отдавать дань уважения имениннице. Воспоминания, какие-то истории. Люциус наконец дослушал размышления Нотта о политике в отношении Египта на почве совместного исследования каких-то там заклятий и, торопливо извинившись, покинул зал. Она ушла чуть раньше. Тихо и незаметно. Словно растворилась. Люциус с детства знал этот дом. Родители Фреда позволяли детишкам резвиться в самом доме, а не только на территории поместья. Люциусу больше всего нравилась оружейная комната, но Фрида всегда любила маленькую гостиную в западном крыле. Люциус быстро направился к той комнате. Он понимал, что ведет себя нелепо. Им не семнадцать. Это другой мир, другая жизнь, но его сердце отсчитывало шаги в западное крыло замка, и Люциус ничего не мог с этим поделать. Он резко распахнул дверь и застыл на пороге.
Значит, не ошибся. Фрида, вздрогнув, обернулась на звук.
— Люциус?
Мгновение замерло и растянулось до бесконечности. Остановились часы, исчезли звуки. Лишь две пары глаз и два колотящихся сердца. Двенадцать лет. Двенадцать долгих лет. Но в эту минуту казалось, будто их не было. Люциус неотрывно разглядывал ее. Узнавание накрывало с головой. Она не изменилась. Совершенно. Кто-то бы сказал — повзрослела, расцвела или, наоборот, утратила прелесть юности. Люциус не видел изменений. Он видел ее. И чувствовал себя так же, как и двенадцать лет назад. У него так же замирало сердце, и он так же не знал, что сказать.
Зачем он пришел? Что он мог сказать этой женщине, которую так и не смог заменить в своем сердце никем другим?
Фрида чуть повела плечом и неуверенно улыбнулась.
