В тот далекий солнечный день Сириус понял, что все, что у него осталось — ее образ. Светлый, незапятнанный и далекий. И шальная мысль — проследить во что бы то ни стало, увидеть, поговорить — была отброшена, как часть прогрессирующего безумия. Где он и где она? И все что осталось от той встречи, длившейся пару минут, пока она и незнакомая женщина не сели в экипаж с буквой «М» на дверце, — тепло, горечь и еще ненависть к человеку, оставшемуся на тротуаре. Кто мог предположить много лет назад, что тщедушный, всеми нелюбимый слизеринец — предмет вечных насмешек и издевательств — будет подавать ей руку, помогая сесть в карету, будет иметь наглость отмахиваться от ее слов и быть поводом для ее улыбок? В то время как Сириус, некогда один из лучших студентов, один из самых популярных мальчишек в школе, талантливый вратарь гриффиндорской сборной, блестящий аврор, любимец женщин, превратится в изгоя в волшебном и неволшебном мире, человека без имени, без прошлого и без будущего.
Разжать руки и отдаться свободному полету. Пусть на несколько секунд, но почувствовать ветер у щеки и вырваться наконец из Азкабана собственной души. Восемь шагов. Поворот. Еще шесть. Поворот.
Жизнь — странная штука. Когда все уже кажется налаженным и понятным, простым и каким-то устоявшимся, одна встреча — и все летит в тартарары.
Столько лет убеждать себя, уговаривать, успеть увериться в собственной непробиваемости, неспособности поддаться мирским страстям для того, чтобы все старания пошли прахом после одной короткой встречи: напряженного разговора ни о чем, его опрометчивого признания и ее взгляда.
Как все оказалось просто и сложно.
Мир снова стал с ног на голову. Люциус вновь почувствовал себя мальчишкой, способным страдать, переживать, одним словом, жить. Он не мог смотреть на прежних любовниц, не мог посещать опостылевшие приемы и лениво участвовать в светских беседах.
Он написал за этот год больше сотни писем — все одному адресату. Первые десять или двадцать штук остались без ответа. С одной стороны отчаяние, с другой — подзабытая радость оттого, что можно спуститься в фехтовальный зал и до изнеможения метать кинжалы в старую мишень, перебирая в голове все, что хочется сделать с теми, кто заменил его в ее жизни. Или же вздрагивать, завидев сову, а потом чувствовать, как сердце разочарованно сжимается. Это — жизнь. Настоящая. Та, которую он отринул более десяти лет назад, та, что казалась невозвратимой и далекой. Но сердце помнило. Сердце, оказывается, только и ожидало мимолетного взгляда или негромкого голоса. Ее голоса.
Появился смысл жизни, появилась необходимость выжить. Раньше он жил лишь для того, чтобы просто жить. Как данность — все так делают. Теперь же у него появилась цель и возможность доказать себе, что не все потеряно. Вернулась надежда, вспыхнувшая в ее глазах. Ее слова и его «я люблю тебя».
Все эти годы он жил так, как ему предписывали, сначала отец, потом Лорд, потом нормы поведения и шлейф старых деяний. После был непонятный момент свободы — отрезок, когда над ним не довлел конкретный человек, лишь собственные грехи и собственный путь. Отрезок в двенадцать лет, что пролетели в никчемных попытках оправдаться, обелить себя, сохранить доброе имя. Он и не заметил этих лет. Потом было возвращение Лорда. Потрясение, обреченность, облегчение от того, что Лорд простил, и наказания не последовало. Было… Мерлин! Сколько же всего было. Ненастоящего, ненужного. Было представление Лорду Драко и неприятный холодок по спине: вдруг не понравится? Тогда ответственность на нем, на Люциусе.
Он особенно боялся этого момента. Но Драко отвечал вежливо и по делу.
Темный Лорд заметил вскользь: «Ты хорошо воспитал сына, Люциус».
И Люциус Малфой не стал спорить, хотя понимал, что правды в этих словах немного, и он сам не знает, чего можно ожидать от мальчика.
И в этот год — год возрождения Лорда и старых идей, Люциус внезапно осознал, что он уже не увлечен этими людьми, этими словами. Он по-прежнему боялся навлечь на себя гнев Лорда, исполнял поручения, часто вознося хвалы Мерлину за то, что не приходилось делать ничего серьезного. С одной стороны, он понимал, что это временно — затишье перед бурей. Что-то непременно грянет — слишком амбициозен был Лорд Волдеморт, слишком уверен в своих идеях и возможности их воплощения. С другой стороны, отсрочка радовала. Он предавался ей с упоением, стараясь не пропустить ни минуты. Впервые Люциус осознал, что следование идеям Лорда — не есть жизнь. Каждый человек должен в чем-то себя проявить, куда-то применить врожденные способности. Вот и Люциус применял свое чутье и осторожность все эти годы. Делал то, чего от него ждали. Исполнял свой долг, как предписывали родовые законы.
