То, в чем невозможно сознаться даже самому себе, так легко доверить листку пергамента. И это позволяло лучше понять себя и другого человека. Люди слишком мало говорят друг с другом о том, что действительно важно. Вот и Люциус в какой-то момент с удивлением понял, что Фрида уже не просто отвечает, она рассказывает о себе, о людях, которым помогает, о детях, стариках, мужчинах и женщинах — обо всех тех, из кого складывается ее жизнь. В рассказе порой мелькает имя Алана, и со временем Люциус перестает нервно отворачиваться от пергамента. Внезапно он понимает, что Алан Форсби никогда не занимал его места в сердце Фриды. Да, они не говорят о прошлом, они не говорят о любви, нет ни слова о будущем. И в коротких рассказах Фриды Люциус видит уважение, симпатию, возможно, нежность к человеку, выбранному ее отцом. Но в них нет любви. И внезапно Люциус понимает, что это — лишь его место. На это место в сердце Фриды не посягал ни один мужчина. Тем острее раздражение от рассказов о сыне. Возможно, потому, что о Драко Люциус рассказывает скорее формально. Да, он гордится достижениями сына в области зелий или же, например, тем, что Драко великолепно ездит верхом, неплохо фехтует. Но эти рассказы следуют скорее в ответ на слова Фриды о Брэндоне. В каждой ее строчке — нежность, любовь, гордость. И это не статистика, это настоящая материнская любовь, так непонятная Люциусу. В какой-то момент он пытается представить Нарциссу, так же восторженно рассказывающую о Драко. Не получается. И Люциус не может признаться ей, женщине, живущей собственным сыном, в своем ущербном отцовстве. Он так же старательно рассказывает о Драко, ожидая почувствовать то же, что чувствует Фрида к сыну. Не получается. И от этого мальчик по имени Брэндон Форсби становится для него эдаким чудовищем, из раза в раз заставляющим Люциуса напрягаться, что-то выдумывать и безрезультатно пытаться что-то почувствовать. Но это — большая часть ее жизни, и Люциус пытается принять. Возможно, будь у них больше времени, все бы получилось. Но Судьба не отвела им этого времени. Судьба подготовила лишь одну встречу после почти двух лет переписки.
После очередного собрания Пожирателей Люциус во главе с небольшим отрядом «добровольцев», выбранных Лордом, должен был осуществить простую операцию — забрать Пророчество из стен Министерства. Все было подготовлено идеально. План казался безупречным, и ничто не вызывало волнений в тот день — последний день свободы и легального положения.
Люциус не знал, как проводили этот день остальные участники операции, самого его словно что-то направило в клинику Святого Мунго.
То, что он не решался сделать так долго, внезапно показалось простым и нужным. Он вдруг понял, куда должен идти и зачем…
Фрида Форсби быстрым шагом шла по отделению. Усиленный магией голос диспетчера сообщил о пациенте, поступившем в тяжелом состоянии. Фрида мысленно посетовала на то, что снова не успеет вернуться домой пораньше, как планировала. Брэндон опять будет дуться, а у Алана появится лишний повод для недовольства относительно ее причуд. Ну как можно относиться к этому, как к причуде? Ведь осознание того, что благодаря тебе продолжает биться чье-то сердце, не сравнить ни с чем. Видеть улыбки счастливых детей, благодарные слезы родителей, мужей и жен, братьев и сестер… Фрида была уверена, что волшебство должно приносить пользу. Но жизнь была устроена так, что магия часто служила источником несчастий и бед. Великие волшебники мнили себя богами. Чтобы бороться с последствиями этого, нужны были «простые смертные», для кого слова «клянусь не использовать свое умение во зло», повторяемые из года в год всеми выпускниками магических школ, были не простыми звуками.
Многие считали, что в ее работе мало радости. Да признаться, мало, кто считал это работой — так увлечением. Но Фрида могла поспорить со всеми. Она видела радость в каждом новом дне, в возможности помогать, чувствовать себя нужной. Ее пациенты, часто несчастные и беспомощные, обладали удивительной способностью одаривать теплом и светом искренней благодарности. И отступали усталость и разочарование. Поэтому белые больничные стены не казались холодными и чуждыми, а ее каблучки день за днем выстукивали легкую дробь по каменному полу широких коридоров.
Ее ждут, она нужна. Это ли не самое важное?
Фрида кивнула одному из коллег, вышедшему из каминной, и толкнула широкую дверь в приемный покой. Недоуменно остановилась на пороге. Комната была пуста: кровать аккуратно застелена в ожидании очередного пациента, на большом письменном столе лежало несколько свитков, но никаких признаков поступившего больного не было.
