Как бы Шарлотте хотелось уберечь Антуана от правды – по крайней мере, от той части, что ей была известна. Однако теперь эту тему нельзя было просто так обойти, обходных путей не существовало.
Шарлотта вспомнила искаженное болью лицо Марлен, и жестокое воспоминание о той ночи на тяжелых лапах выползло из ее внутренней темницы. Дрожащими руками она снова сложила письмо и молча вернула его Антуану.
– Была такая черная ночь, что даже луна побледнела от ужаса, – начала рассказывать Шарлотта, не сводя глаз с приемного сына. – Антуан, фотография, которую ты нашел в комоде матери. Девочка на ней, девочка с черными густыми волосами, заплетенными в косы. Это Пари, твоя сестра. Ей тогда было четыре, может, пять. Веселая девочка. Она была очень похожа на твою мать, и не только внешне – обе были жизнерадостными. Да, твоя мать была доброй и любящей женщиной. На работе она напевала песни, а Пари танцевала под них. Твой отец был таким же, но более спокойным и рассудительным. Но тоже душевным человеком. Как я завидовала их небольшой семье. Тому, кем они были. Тому, что у них было.
По щекам Шарлотты побежали слезы. Она пошатнулась, нащупав оконное стекло, провела вдоль него пальцами до скамейки из тика, стоящей рядом с дверью, и опустилась на нее и тихо похлопала рукой по месту рядом с собой, приглашая Антуана сесть. Затем продолжила:
– Счастливая была семья. До той ночи, которая все изменила и сожгла дотла ваше настоящее. Я тогда жила в доме напротив. В ту ночь меня разбудило пылающее небо, крики маленькой Пари и хрипящего, задыхающегося Франсиса. Я выглянула в окно. Пепел падал с неба, словно снег. В ночной сорочке я босиком сбежала по лестнице и через мощеный двор побежала к вашему дому. Он был в огне. Черный дым валил отовсюду. Извивающееся пламя охватило двери, по окнам побежали трещины. Я стояла как вкопанная. Потом все вдруг стихло. И только огонь потрескивал. Никаких криков. Зовов. Хрипа. Было слишком поздно. Пламя поглотило ткани, мебель и, что самое ужасное, твоего отца и сестру. Всего за несколько минут огонь проглотил целых четыре жизни – жизнь Франсиса, Пари, твоей матери и твою. – Шарлотта прервалась и зарыдала.
Почувствовав сдавленность в горле, Антуан спросил так тихо, что она едва расслышала:
– Где были мы? Мама и я?
Не отвечая на вопрос прямо, Шарлотта продолжила, глядя в далекое прошлое:
– Везде осколки. С разбитыми из-за жара стеклами дом выглядел раненым. Занавески опаленными клочьями развевались на ветру. Я стояла как столб, когда соседские мужчины с водой ворвались в дом, чтобы сдержать пламя. Но сдерживать было нечего. Большая часть вещей уже лежала под дымящимися обломками.
Всего через мгновение тишину прорезали крики твоей матери. Она прибежала из леса неподалеку. Она была на тридцать девятой неделе беременности. Совершенно вне себя она бросилась к дому. Я попыталась ее удержать, но она вырвалась из рук. Ошеломленная, побежала в дом мимо тлеющих углей, шла по горячему пеплу, никому не позволяя себя остановить, пока не нашла их. Я побежала следом и увидела, как она с визгом начала зарываться пальцами в обугленный трупик своей дочери. «Пари… Пари!» Пока мужчинам наконец не удалось оторвать ее от твоей сестры и вынести из дома. Она извивалась в руках мужчин, как раненое животное. Дралась и пиналась. Одного соседа укусила за предплечье. Хотела вырваться из рук своих помощников. Хотела вернуться домой, к своей маленькой Пари и мужу Франсису. Это было страшно. Настолько душераздирающее, настолько кошмарное зрелище, что я никогда его не забуду. А потом наступила тишина. Над нами, над домом, над Марлен нависла неукротимая, всепоглощающая, глубокая черная тишина. Тишина, от которой твоя мать не избавится все последующие годы.
Шарлотта на мгновение замолчала. По ее щекам бежали и капали с подбородка на фартук слезы. Антуан тоже молча плакал. Она положила свою руку на его и слегка сжала. Один раз, второй. Затем продолжила рассказ:
