Сюзанна вновь взяла управление беседой в свои руки, перейдя от отцовской коллекции рукописей знаменитых авиаинженеров к Франкфуртскому научному обществу, в правление которого входили ее муж и их присутствующий друг, и к приглашению Филиппа прочесть там доклад об истории домашнего музицирования. Сюзанна проявила настойчивость и, когда они стояли перед рестораном, ожидая такси, спросила:
– Так ты приедешь?
Она с самого начала хотела зазвать его во Франкфурт. Эта беседа должна была возбудить в Филиппе такое любопытство, чтобы он приехал, и такое любопытство она в нем возбудила. Должен же он был понять, чего она от него хочет. Он посмотрел на нее и увидел на ее лице не ответ на свой вопрос, а лишь маску дружелюбного ожидания, словно речь для нее шла просто о приглашении на доклад, который должен доставить ей удовольствие. Он улыбнулся ей:
– Ну, ответ же тебе известен.
– Хорошо. И остановишься у нас.
Филипп улетел тогда в Америку. Ничто уже не имело значения; его отношения с Сюзанной, и с Эдуардом, и с родителями, с которыми он всегда был откровенен и с которыми уже не мог говорить, и его отношения с музыкой, с флейтой и фортепьяно, поддерживавшие и радовавшие его с самого раннего детства, – все было отравлено. Этот год, проведенный вблизи Сюзанны и Эдуарда, разрушил его жизнь.
Сюзанна по-прежнему была с ним дружелюбна. Иногда, когда ему удавалось поразить ее, или рассмешить Эдуарда, или починить ее велосипед, она награждала его мимолетным поцелуем. Но все чаще, приходя по ее приглашению, он не заставал ее, и все реже она соглашалась встретиться с ним. Когда они оставались вдвоем, она вновь была такой, как при его первом посещении. Она разговаривала с ним так, словно они близкие друзья, она брала его за руку, или привлекала к себе, или целовала его, словно он принадлежал ей, а она – ему. Он чувствовал себя любимым. И он ожидал, что теперь, с этого момента все будет по-другому, но всякий раз его ждало разочарование. При следующей встрече она снова была дружелюбна, равнодушно дружелюбна, жестоко дружелюбна, и он чувствовал себя жалким.
Нельзя сказать, что в обществе Сюзанны и окружавших ее он всегда был несчастным. В школьных противостояниях она часто привлекала его на свою сторону, проявляла к нему особое внимание, слушала его с особым вниманием и демонстрировала всем свое расположение к нему. Бывали дни, когда он находил в их доме веселую, беззаботную компанию, и вместе с Эдуардом, Сюзанной и ее подругами они играли, разговаривали, смеялись. Когда Сюзанна и он выбирались вместе с Эдуардом в лес или на реку, шли в музей или в оперу, куда их привозил и откуда забирал шофер, они при каждом таком выходе с удовольствием демонстрировали, что рядом с братом и другом в инвалидной коляске чувствуют себя свободнее, чем прочие.
И когда Филипп и Эдуард вдвоем направлялись куда-нибудь, им доставляло удовольствие говорить громко, вести себя дерзко, двигаться быстро. Филипп не собирался прятать своего увечного друга, как тогда часто поступали с инвалидами, и убеждал Эдуарда, что ему незачем прятаться. Из-за увечья ли его или из-за его одаренности, но он вырос не в кругу сверстников и товарищей по играм, а в окружении частных преподавателей и тренеров. Филипп был его первым другом, и эта дружба несла освобождение. Да, он был инвалид. Но радостная готовность Филиппа осваивать мир вместе с ним давала ему почувствовать, что он не отвергнут миром и может овладевать им. Этот мир принадлежит ему, как и всем остальным. И он вправе присутствовать в этом мире так же, как и они, так же много испытать, как они, быть таким же громким, дерзким, быстрым, как они. Филипп освободил его.
И для Филиппа, друзья которого остались в Дортмунде, Эдуард был первым гейдельбергским другом. Энергия, с которой Эдуард ринулся в эту дружбу, его воодушевление, его привязанность, участие Сюзанны, вблизи которой развивалась эта дружба, великодушие, с которым семья принимала Филиппа, атмосфера богатства, поездки с шофером – все это захватило Филиппа. Ему нравился Эдуард. Но Филипп чувствовал себя в долгу, потому что был здоров, и, поскольку должник он был бедный, выказывал Эдуарду несколько бόльшую симпатию, чем чувствовал. Он сносил перепады настроения Эдуарда, переходившего от буйной веселости к подавленности, а его оскорбленные реакции на воображаемые обиды встречал терпеливо и бережно. И если ничего другого не оставалось, то Филипп извинялся, хотя не видел, в чем он может себя упрекнуть.
Как-то вечером мать Сюзанны и Эдуарда отозвала Филиппа в сторону и провела к скамейке в дальнем конце сада.
– Посиди со мной! – Они смотрели поверх дома на город и на равнину. – Это замечательно – видеть тебя в нашей семье.
– Я… – Филипп хотел что-то сказать, но не нашелся что.
