– Мы семья не простая. Мы многое делаем не в угоду друг другу. Не считай, что ты должен угождать Сюзанне и Эдуарду. Ты ничего им не должен. Ты должен уважать себя. – Она обняла его за плечи. – После несчастья с Эдуардом я чувствовала себя виноватой, все для него делала и все ему спускала. Пока не поняла, что не только сама надрываюсь, но и его привязываю к его несчастью.
Филипп понял, чтό она хотела ему сказать, и понял, что она желает ему добра. Он и сам чувствовал, что перебарщивает с дружественностью. Но раз уж так сложилась их дружба – как он мог ее изменить? И с Сюзанной: он хотел ей нравиться – как он мог перестать? Как он мог перестать ее любить? И он сказал:
– Я не знаю, смогу ли я.
– Да. Я тоже не смогла – так, как должна была бы.
Они продолжали сидеть, пока не скрылось солнце – не за горами, в облаках – и не стало прохладно. Они молчали. Филипп хотел спросить ее: что она, при ее проницательности, должна была сделать, чего достичь? Но удовольствовался тем, что она желает ему добра, по-прежнему обнимает его за плечи и овевает ароматом каких-то цветов: лаванды или сирени – он не мог разобрать.
Прошел год; выпускные экзамены Эдуард сдал без проблем, однако возникли проблемы с дальнейшим обучением. Он всегда хотел стать математиком, но математика была его уходом от мира, а с тех пор, как возникла дружба с Филиппом, Эдуард уже не хотел уходить от мира. Он не хотел за счет родителей получать частные уроки профессоров и преподавателей математики Гейдельбергского университета, он хотел быть обычным студентом, изучать что-нибудь земное, лучше всего – философию и историю, и чтобы они вместе с Филиппом переехали в какой-нибудь другой университетский город и сняли там вместе квартиру. Он понимал, что Филипп поступать в университет еще не может. Но Филипп мог переехать вместе с ним в другой город и сдать выпускные там. Расходы родители уж как-нибудь возьмут на себя.
Эдуард хотел представить это родителям как их совместный с Филиппом план и наседал на него. Без Филиппа ничего не выйдет. Без Филиппа он не сможет ни вырваться, ни прорваться и останется инвалидом, которого родители будут кормить с ложечки университетской кашкой, как кормили школьной. Разве они не друзья? Разве они не устраивали вместе крутые штуки? Разве время, проведенное вместе, было им не в кайф? Почему Филипп такой малахольный, такой трус? И почему он вдруг стал такой – расчетливый друг?
Эдуард сидел напротив Филиппа и убеждал его. Он буквально наехал на Филиппа, они уперлись друг в друга коленями; он наклонялся вперед, подкреплял свои слова жестами, хватал Филиппа за руку, за ногу, указывал на него пальцем, тыкал его в грудь. Филипп давно бы вскочил и ушел, но ему пришлось бы откатить Эдуарда, а этого Эдуард не простил бы. И Филипп оставался сидеть, глядя Эдуарду в глаза – в зеленые глаза Сюзанны, глядя на красные пятна на щеках Эдуарда, какие появлялись и на щеках Сюзанны, когда она горячилась, глядя на красивые тонкие губы Эдуарда и Сюзанны, беспрерывно раскрывавшиеся и смыкавшиеся, брызгавшие слюной, формировавшие и выбрасывавшие слова, которые Филипп больше не хотел слушать. И он испугался, потому что сквозь презрительные, враждебные, плаксивые черты Эдуарда проступало лицо Сюзанны. Он не знал, кто был этот Эдуард: агитирующий друг или избалованный ребенок, требующий другой жизни, потому что домашняя приводила его в отчаяние, или приходивший в отчаяние, потому что просто не привык, чтобы его требования не исполняли; Филипп не знал, откуда это презрение и эта ненависть: от отчаяния или от высокомерия, потому что высокоодаренный и богатый Эдуард ожидал уступчивости от Филиппа, менее одаренного и менее обеспеченного. Филипп не хотел больше видеть лицо Сюзанны в лице Эдуарда. И тогда Эдуард сказал:
– Или ты не хочешь ехать со мной, потому что моя сестра здесь и ты в нее влюбился? Да не нужен ты моей сестре, пойми это наконец – и радуйся, что сможешь уехать и больше ее не видеть.
– Откуда ты знаешь?
Эдуард закатил глаза:
– Она моя сестра. Я знаю, что у нее в голове. Да если б я этого и не знал – я же вижу, как за ней заезжает этот студент – и не на каком-нибудь старом «жуке» или старом «порше».
Только через неделю Филипп смог поговорить с Сюзанной. Они были вдвоем и вновь сидели на балконе.
– Почему ты мне ничего не сказала про студента, с которым ты встречаешься?
– Я что, должна перед тобой отчитываться, что я делаю и с кем встречаюсь?
– Чтό он для тебя?
– Какое тебе дело? – Слова прозвучали сердито. – Впрочем, пожалуйста: я познакомилась с ним, когда он был волонтером в институте отца; он член студенческой корпорации и, когда они должны являться с дамами, берет меня с собой. А я люблю праздники и танцы, вот и все.
– А чтό я для тебя?
