Сергей, когда подошла его очередь, поцеловал холодный, будто из гипса, лоб отца, всмотрелся в чуть-чуть приоткрытые, лучившиеся неживым белесым светом глаза, будто еще надеялся вымолить у него себе прощение… За что? Он не знал, но чувствовал, что в и н о в а т в случившемся. Это чувство поселилось в нем сразу по приезде домой, когда он шел от калитки к дому и на него оборачивались соседи. Вспыхивали и гасли в глазах односельчан и сострадание, и сочувствие, и злорадное любопытство, когда они кивали друг дружке, тяжело вздыхали:
— Сердце не выдержало… А что ж вы думали, людцы!
— Ежели б не уведал, может, и жил бы еще…
— С виду еще крепа́к — бревно при мне волок на плечах от кума Романа! Баньку начал перекладывать…
— Ой, господи, чтой-то творится на белом свете!
— Ето ж треба через своих детей смерть принять!..
— Ти-ха! Нехай сами сперва разберутся — языками все горазды трепать.
— Настя, бедная, тоже снопом лежит. Звестно, одна беда не ходит…
— Да хоть ты, тетка, не каркай!
Сестры, затворившись в комнате матери, долго не показывались. Затем Тамара выскочила в переднюю, нашла в сумочке какие-то таблетки, задержала взгляд на младшем.
Спустя полтора часа, когда из спальни наконец вывалили сестры, туда толкнулся Сергей.
Анастасия Мироновна лежала на заново перестланной постели, ухоженная дочерьми, обставленная со всех сторон флакончиками с микстурой, баночками с вареньем и компотами; заметно оплывшее лицо ее выражало спокойствие и умиротворение. Сергею показалось, что по лицу матери опять заметались тревожные тени, когда она увидела его.
— Что с тобой, мама?
— Подойди, сынок. Сядь во сбоку… так. Видишь, кака беда получилася — лежа вас встречаемо. — Она всплакнула, уже без слез, краем пододеяльника обмахнула распухшие глаза. — Знаешь, отчего батька-то помер?
Сергей с окаменевшим выражением на лице смотрел на мать.
— После того как уже приехал из Минска, от вас, надумал он проведать в Хотомле некую старую женщину. Мне ничего не сказал. Раза два или три собирался — я не пустила, как чуяла етую беду. Да рази ж удержишь? Сел неяк, на той неделе было, на автобус и поехал. Одно мне и сказал: «Пока вода не нахватилася, треба мне достаться до нее». Ледьве приплелся вечером, уже стемнело. Я подумала, грешным делом, выпил где… А у него середь ночи горячка началася, без памяти провалялся до ранка. Я из слов, которые он говорил, поняла одно: в тот день, когда загинула Марийка, немцев навел на Видибор Никодим… Ну, повезли его в районную больницу на колхозной машине, а по дороге и не выдержало…
— Что ему та женщина из Хотомля сказала? — деревянным голосом спросил Сергей, чувствуя нарастающий шум в голове, а в кончиках пальцев на руках и ногах — слабость, которая каждую секунду готова была разлиться по всему телу.
— Не знаю, сынок. А только думаю так, да и люди тое ж самое говорят, беда с ним приключилася после того, как он дознался, чья она, етая девочка… Ты Никодима-старовера из Хотомля, мабыть же, знал? Его она…
— Знаю, мама. Ну так и что?..
— Никодим родней нам доводится… Мой троюродный брат. Теперя и двоюродные, как чужие, а раней такого не было: родство строго блюли. Я его от самой войны, считай, не проведывала. Так ето он, сынок, навел немцев на Видибор, когда наша Марийка загинула…
Терпеливые, несмотря ни на что, заботливые слова матери долетали до Сергея, как из глубокого колодца… Он вспомнил: июльский полдень, хуторок у самого горизонта, обозначенный игрушечными постройками и такими же купами столетних вязов, черноголовая девочка с тряпичной куклой, женщина на крылечке, из-под руки всматривающаяся куда-то поверх головы пятилетнего Сергейки.
— Я тебя, мама, мертвой привидел во сне прошлой ночью. — Сергей, пытаясь стряхнуть оцепенение, прикоснулся к ее горячей шершавой ладони, как чешуей, наслоенной мозолями.
— Значит, поживу еще… Одно не ведаю, как я тут без Трофимка…
— Мама… ты не плачь, мама. — Спазм перехватил горло Сергею. — Помнишь, когда буслы к нам в огород прилетели, мне семь лет, и я бегу к тебе новость первым сказать…
— Отчего ж не помню, сынок. Каждый твой шажок помню. Я еще из сеней выглянула. — Анастасия Мироновна словно на праздник прибралась в одно мгновение — светло улыбнулась сквозь слезы. — Да и кричу: не гляди, сынок, на бусла в кубле — весь год сидячим будет. Ты иди, Сергейко, к хлопцам. Мабыть, помочь там нешто трэба? Что я хотела тебя попросить: раз уже дома ты, то выберися на денек в Луки, за Припять, да наломай калины на лекарство… От сердца добре и от головы помогает. Голова моя крепко болит в последнее время.
Сергей молча кивнул.
— Ну, иди с богом. А девкам скажи, нехай сюды идуть да помогуть мне… Встану я, а то перед людями негоже.
— Мама, а я не один приехал…
