Старуха, будто оглушенная этими словами сына, с испугом молча смотрела на него; она за время всего разговора почему-то даже не поинтересовалась, где сейчас Вера, казалось, у нее из головы это выпало, даже не спросила — приехала она с Сергеем на похороны или нет? Видимо, насчет будущей невестки у нее неосознанно сложились свои, материнские планы, в которые она не хотела пока посвящать никого, и вот Сергей неосторожной фразой все порушил. Побледнела, ее горячий исступленный взгляд приковался к двери, за которой среди множества ступающих по шатким половицам и переговаривающихся вполголоса людей находилась и о н а…
— Что ж ты стоишь? — прошептала Анастасия Мироновна, приподымаясь на кровати и протягивая перед собой руки. — Зови!..
— Вера! — Сергей выглянул в приоткрытую дверь. — Тебя мама хочет видеть…
В ответ за дверью раздались робкие, неуверенные шаги, которые отозвались в груди старухи громкими частыми ударами сердца.
Спустя два дня, когда вес разъехались, Сергей вышел из дому и по знакомой с детства тропинке спустился к реке. Покурил у видиборской пристаньки, затем вычерпал воду из отцовской лодки и, быстро сносимый течением, поплыл на другую сторону. Тяжелая, как ртуть, волна с глухим плеском била в днище и борта, сотрясая лодку: со дня на день по реке вдоль запорошенных мокрым снегом коряжистых берегов, густо поросших верболозом, должна была тронуться декабрьская шуга…
Урочище Луки, будто спеленатое дремотной тишью, находилось во власти глухого предзимья. Неожиданно из-под куста, в крыло которого Сергей вломился, обходя налитую водой ямку, выскочил дикий кот — лесного красавца нетрудно было признать по богатой опушке с подпалинами у живота, желтовато-серым поперечным полосам на спине и боках; бросался в глаза и нарядный, в оранжевых кольцах хвост с черным султаном на конце. Кот, застыв, на мгновение на фоне рябого вербового куста, вздыбил на спине шерсть, угрожающе мяукнул и упругой стрелой прошел густой, перевитый сухими нитями-стебельками повилики и душистого горошка ежевичник. Всполошенно стрекотала неподалеку сорока, раскачиваясь на гибкой красноталовой верхушке и не взлетая.
Сергей не поленился заглянуть под куст, из-под которого он только что вспугнул лесного кота, и не удивился, заметив нору выдры. В ней-то, слегка переоборудовав ее, временно и обретался редкий на Полесье зверек, которого, слышно, занесли в Красную книгу.
Вдыхая на полную грудь влажный, с ветерком, речной воздух, сдобренный внятным терпковатым запахом смородины, дубовой коры и палой листвы, перемешанной с черной землей, от которой токами восходил могучий дух, Сергей ступил в дубовую рощу. Как в храм, на входе в который тянется рука снять шапку… Возвращаясь сюда все реже, он чувствовал, вот как и сегодня, что душа его переполняется нежностью до слез на глазах. Так речная коса на излуке, омытая после паводка чистыми донными ключами, очищается от наносного ила и мусора…
Сергей издали заприметил рдяную купку калинника — будто языки пламени плескались на фоне сумеречного декабрьского неба. Упругие, не тронутые птицей гроздья, так и не пустившие сок и поэтому не подвядшие, не липкие, отсвечивали рубиновым огнем. Осторожно, притянув пружинившую на весу ветку, Сергей принялся обирать гроздья калины в небольшой холщовый мешок, притороченный к поясу. Когда мешок провис от тяжести настолько, что его бока закровянились, Сергей освободился от него, выбрался на открытый всем ветрам ровный, выкошенный хозяйской рукой мысок кручи, сел передохнуть.
Перезрелая ягода чуть-чуть горчила во рту, и Сергей вспомнил, как в детстве мать пекла в эту пору пирожки с вяжущим калиновым вареньем — тогда не ощущалось горчинки. Сладкой казалась ягода…
Неожиданно Сергей поймал себя на простой и вроде пустяковой мысли, что он никогда не видел деревце калины в пору цветения. Вот и Вера, говорит, не помнит. Вообще, детства не помнит. Как это она тогда, у Николая, сказала?.. «Будто кто черной тушью замазал». Странно все это… Непонятно и обидно. С горечью он понял, что восполнить эту потерю уже нельзя, — что-то ушло от них безвозвратно. А вот песня осталась… И теперь, лежа на круче и покусывая горчившую во рту былинку, Сергей явственно услышал, как она наплывает на него из тех дальних лет, на вечерней зорьке, окутывает сладким туманом воспоминаний и дурманит до слез.
Они с Верой поджидали у магазина рейсовый автобус, когда Сергей неожиданно заметил в толпе Романа Григорьевича. Кум заметно сдал в последние полтора-два года, еще больше усох, сгорбился. От былой прыткости и учености, похоже, не осталось и следа.
На поминках, позвякивая двумя партизанскими и одной юбилейной медалями на френче довоенного покроя, долго собирался с мыслями и, наконец, заверил покойного, что теперь они расстались ненадолго, поперхнулся рюмкой водки, заплакал, после чего с помощью своей старухи вылез из-за стола.
