Когда фирменный ЛАЗ, мягко покачиваясь на горбах дороги, исчез за повороткой, Николай Трофимович не спеша приблизился к подводе; старичок, улыбчиво покачивая головой, укладывал непослушными руками инструмент в футляр.
— Издалека будешь, батя? — живо поинтересовался.
— Из самого Хотомля, человече.
— Ну, знаю… — улыбнулся Николай Трофимович. — Вижу, крепко вас любит сынок за вашу скрипочку… Или, может, внук уже?
— Не знаю, человече, как и сказать. — Старичок доверчиво поглядел на Николая Трофимовича ясными глазами. — Не внук, не сынок. Бездетные мы со старухой — не дал бог детей. Ну а Борька? Двадцать годков, вишь ли, минуло… На троицын день детва́ землянику, суницы по-нашему, брала в бору. Ра́птом прибегают на вёску — напужанные, сердечки, как у зайчат, колотятся: «Дитё сповитое лежит у Черного дуба. Молоньей дуб-то, стало быть, опаленный, оттого и Черный. Ну, покамест люди-соседи совет держали (дело-то, оказывается, не простое!), я хутко запряг Сивка, — старичок любовно потрепал меринка по сивой гриве, — да и погнал к тому овражку. Место знал. Привез. Передал дитя бабе с рук в руки, а у ней и слезы, как горох, посыпалися… Да, вот так. Дело было, слава богу, летнее. Коза была. Выкарабкалися. А назвали мальца Борей — в бору нашли потому как. Первое время игрушка у него была одна: лозовая дудочка… Подрос — со скрипочкой во етой спать ложился. Теперь в самом Минске учится, в консерватории. А приезжает на каникулы, так ведро воды, кош бульбы не даст бабе внести в хату. Все сам старается…
Старичок, сердечно распрощавшись, уехал в свой Хотомль, а Николай Трофимович еще долго стоял на том месте, где полчаса назад весело пиликала самодельная скрипочка, улыбался и по-хорошему завидовал старичку, что у того имеется эта неказистая на вид скрипочка, что он подвыпил с утра, наверное, тайком от старухи, что у него есть приемный сын, которого нарекли Борей, потому что нашли когда-то в бору…
Тем временем прибыл запаздывающий автобус из Минска.
— Я уже подумал, грешным делом, не случилось ли чего. — Николай Трофимович, усмотрев в толпе высыпавших из автобуса пассажиров младшего братца и не зная, с чего начать, с улыбкой двинулся навстречу.
— Сломались в дороге. Ремень вентилятора полетел — хорошо, запасной был… Здравия желаю, товарищ подполковник! — Сергей, чеканя шаг как на полковом смотру, лихо кинул руку к виску.
— Отставить. Я, брат, в отставке, — смеясь, облапил его Николай Трофимович. — А ты, гляжу, не забыл службу. Молодец, Прицепной!
— Запас первой категории, — внес ясность Сергей.
— Это, братишка, неплохо, что первой. Значит, нужен. Хуже, когда наоборот. Молодой еще — главного не понимаешь… — грустно улыбнулся Николай Трофимович на слабый протест младшего, мягко подтолкнул в плечо. — Та-а-к, что это мы воду в ступе толчем, а главного — представить спутницу — и не догадался?
— Виноват, исправлюсь. Вера, невеста моя.
— Это другое дело. — Николай Трофимович задержал в огромной ладони тоненькую кисть девушки. — Простим ему, Вера, на первый раз? Так и быть. Вы что ж, надумали совершить предсвадебное путешествие?
— Потом некогда будет. — Сергей хотел было поинтересоваться, дома ли сегодня Демьян (Вера накануне рассказала ему давнишнюю дорожную историю), но вспомнив, что брат недолюбливает нелюдимого Сукача, спросил насчет сестры:
— Как вы тут? Не жалуется на жизнь Надежда Трофимовна?
— А-а, ничего. Живут помаленьку.
— Демьян по-прежнему на молоковозе?
— Пожизненно. Его на пенсию так просто, как меня, не спихнешь, — усмехнулся Николай Трофимович, подумал и добавил: — Да сам-то он, может, и не прочь на другую машину — устал да и годы уже не те, так за него ведь всегда Надя решала.
Под разговор не заметили, как подошли к невысокому, ошалеванному резной дощечкой и выкрашенному в зеленое домику в зарослях вишенника.
— Вот мы и приехали. — Николай Трофимович забежал вперед и проворно распахнул перед гостями калитку. — Прошу во владенья моей Степановны!
— Казенный ты человек, братка! Наверно ж, гвоздя в этих владеньях не вбил?.. Опять же, цвет казенный, — пошутил Сергей.
— Вера, ты не чувствуешь, к чему он клонит? — с хитрецой прищурился на молодежь Николай Трофимович.
— Да все к тому: в голубятне тебе жить, а не клубнику разводить да в гамаке под вишнями качаться. Ишь, дачу оборудовал…
— А я базарную клубнику не признаю, — подзадоривал младшего Николай Трофимович.
— Оно и заметно. Этак-то, как ты устроился, каждый не прочь!
Весело вошли в дом. Стол в горнице уже был накрыт, и Галина Степановна, не разрешив никаких перекуров, пригласила садиться.
— С хозяйкой в таких случаях спорить бесполезно. — Мягко увлекая молодежь за собой, Николай Трофимович с подмигом показал глазами на стол, где в окруженье цветных графинчиков пламенел букет поздних гвоздик. — Степановна дело ведает — определенно положиться на нее можно.
Галина Степановна выглянула в окно, услышав стук калитки.
— К нам, кажись, еще гости… Коля, чуешь? — Проворно обернулась, — Надя со своим Сукачом.
