— Под людьми следует понимать, кроме всех прочих, и начальника отдела кадров? И он имеет отношение к прогрессивной обработке шатуна? — усмехнулся Сергей. — Ну не получил одной липовой премии — ничего страшного.
— Рано улыбаешься, — мрачно заметил Иван. — Как бы потом локоток кусать не пришлось.
— Что-то, ребятки, я вас не пойму: шутите вы или всурьез? — осторожно вмешался Трофим Тимофеевич, по очереди задержав внимательный взгляд на каждом из сыновей. — Чего не поделили?
— А-ат! — отмахнулся Иван. — Я думал, имею дело с мужиком, а он еще мальчишка… Зачем такого из колхоза в город отпускали? Людей с толку сбивать? Путаться у них под ногами, как собачонка, и гадить? Не понравилось тебе в отделе, захотел уйти — никто же за руку не держит. На твое место люди с институцкими дипломами толкаются в очереди у отдела кадров. И кому ты хуже сделал?..
— Я могу и сейчас уйти! — Сергей, опрокидывая табуретки, с грохотом полез из-за стола.
— Тебе все, я смотрю, можно! Да если б не батя, я, может, тоже не так бы с тобой разговаривал!.. — вспыхнул, приподнимаясь над столом, Иван.
— Сядь, сын. Кому говорю? — двинул кустистыми бровями в сторону Ивана Трофим Тимофеевич. Глухо проронил, опустив голову и не глядя на Сергея, застывшего в неловкой позе: — Ты, Сергей, сперва из деревни удрал — от людей, хотя они тебе ничего плохого не сделали. Ладно. Зараз вот хочешь уйти от брата с сестрой… А куды прибежишь, подумал об етом? Не торопись, сынок, бегать — крепко подумай над моими словами. То, что не по душе ему служба в етом отделе, — Трофим Тимофеевич перевел глаза на старшего сына, — за ето ты его не осуждай. Сдается мне, не настоящее ето дело — перекладывать бумажки с места на место и отираться на глазах у начальства. Так, баловство одно, распутство… Вот ты, возьми себя, не осел в кабинете, а нашел дело по душе. Должен и брата понять. Нехай и он нащупает в себе рабочий стержень! Чтоб мог крепко стоять на земле, а не качаться, как лодка у берега. Верно я говорю, Сергей? Ну вот, — широко улыбнулся, показывая на него обеими руками и покачивая седогривой головой, Трофим Тимофеевич. — А то надумали — сразу, понимаешь, в изобретатели… Я вам разве не рассказывал про нашего, видиборского, изобретателя? — оживился вдруг Трофим Тимофеевич. — Ежели б колхоз в те времена платил за всякие там рацпредложения и изобретательства, он давно б, может, миллионщиком стал…
— Да о ком речь? — спросил Иван, сдерживая в уголках рта ироничную усмешку.
— Теперь его уж нет в живых, — с тихой печалью отозвался Трофим Тимофеевич. — Покойный Сметник, земля ему пухом…
— А-а, ты про этого одноглазого несуна! — весело махнул рукой Иван. — Мы с ним, помнится, сразу после войны начинали в тракторной бригаде. Пахали тогда, известно, на малосильных ДТ-25. «Пердунками» их еще называли… Норму вспашки на них не вытянуть, поэтому прихватывали ночное время. А Прошка и говорит: завтра на рекорд иду. Мода такая была, да-а. Подготовить технику, стало быть, надо. Ну, отпустили его. Наутро глазам своим не верим — носится по яровому клину как угорелый. Что за чертовщина?! Вечером председатель врывается в парк да за грудки бригадира: «Кто разрешил? Под суд отдам, такие-сякие!» А он, черт одноглазый, что удумал? Покопался с вечера в топливном насосе, увеличил подачу топлива, а за счет этого и мощность мотора раза в полтора! А того недодумал, что при увеличении скорости плуг будет приподниматься на несколько сантиметров выше нормы заглубления… Словом, насмарку пошел весь рекорд! Перепахивал он то поле. А через пару дней — от же натура! — наколдовал что-то с выхлопной трубой, подрулил после наряда к правлению — аккурат к окну председателя, вылез вроде покурить, а мотор не заглушил. Выглянул голова колхоза в окно, а выхлопная труба «пердунка», направленная прямо на него, синими колечками дыма постреливает… От крылечка, где табунился народ, жеребячий хохот. Цирк! А что сделаешь — премию сымешь? Так их, премий, тогда и в помине не было…
— Каких премий? Вообще, гро́шей на трудодни не начисляли, — уточнил Трофим Тимофеевич.
— Ну а покойный Сметник хотел, чтоб ему еще за рацпредложения платили!
— Э-э, он опосля не один раз жалел, что вслед за племяшом, за тобой то есть, в город не подался… Говорил, я бы теперя тоже в начальниках ходил! Семья его спутала по рукам-ногам: шутка ли, четверо по лавкам сидят и все есть просят! А будь, я говорю, холостой, как ты, — запросто махнул бы от тех пустых трудодней. Многие ж уехали после войны: кто на стройки, кто на целину, а кто после армии, повидав заграницы, в городе остался… Как ты, к примеру.
— А это уже на моей памяти было… — неуверенно начал Сергей, но затем легко поднял чистые, не замутненные недавней перебранкой глаза на Ивана. — Наверное, ты помнишь? На комбайн его в то сырое лето поставили…
