«Приедем приглашать свадьбу выходные тчк Сергей Вера».
Удивился, что младший братишка из Минска весточку подал. Когда ж успел обосноваться в столице? Нет, что ни говори, не мог он, Николай, представить Сергейку где-то там, в большом городе, — по-прежнему видел братца деревенским сорвиголовой, босоногим, с жесткой, выгоревшей на солнце щеткой черных волос, только что вытащенного им из колодца и уже через пять минут лихо клепавшего молотком на порожке боевой патрон… «Э-э, погоди! Да это же не Сергей, а средний, Иван, вытворял… Фу ты! Интересно, какая стадия склероза, когда родственников путают? Наверно, последняя». Он невесело усмехнулся, качнул головой. Затем в который раз за вечер отыскал на столе среди бумаг телеграфный бланк, вполголоса раздумчиво перечитал коротенький текст, подальше отставляя от себя и с недоверчивой улыбкой вздыхая.
Утром поднялся раньше обычного, несмотря на выходной, и первое, о чем подумал: надо подойти на автовокзал и встретить молодых. Накинул на плечи черный форменный полушубок с еще свежими следами от погон, заглянул к жене на кухню и заискивающе подмигнул.
— Степановна, ты тут сотвори пирог, пока я встрену кого надо… Ну и… — он попробовал подмигнуть еще раз, уже с более глубоким смыслом, но этого и не требовалось.
— Ладно уж, отец. За меня, пожалуйста, не волнуйся. Да не торчи там на улице — ветер холодный, до костей пронимает. Ожидай в помещении, чуешь? — Галина Степановна, дородная кареглазая женщина с частыми нитями седины в густых каштановых волосах, привычно отвернула край занавески на окне и проводила мужа взглядом до калитки. Вздохнула, почувствовав щемящую жалость к нему, все чаще подкатывавшую к сердцу с тех пор, как его, такого огромного и сильного, враз превратили в беспомощного, суетливого, по-стариковски болтливого и жалкого пенсионера, выпроводив на заслуженный отдых…
Лет десять тому назад в Островецке, старинном районном городке, приезжих да и самих жителей больше всего не устраивал старенький деревянный автовокзал: теснота, грязь, мухи… Неудобство заключалось даже в тесном и грязном буфете. Там торговали пивом, а еще на витрине стоял темно-зеленый ярус рислинга, перед которым вместо ценника на картонке крупными цифрами, чтобы издали было видно, значилось: «16».
Теперь автостанция в другом месте. Такая же небольшая (кто только проектирует эти финские домики?), зато каменная, с асфальтированной площадкой. С пристроенным сбоку буфетом. Правда, рислинг куда-то враз исчез. Появилось в изобилии грузинское сухое, название которого не выговаривается и не запоминается. В новой пристройке гораздо просторнее и меньше накурено.
Знакомых в эти утренние часы не видать. Другое дело летом перед выходными — яблоку негде упасть! Ягодники, грибники, рыболовы, всякие там туристы…
В небольшеньком зале ожидания несколько пожилых женщин — они заняли сумками с продуктами большую часть скамейки у стены и негромко толкуют о детях, которые где-то и в Салехарде, и на Курилах, и в Анголе, да только не дома… «Доведется ли еще повидаться? Поехала бы сама взглянуть на внуков, да шутка ли — три тысячи километров?! Это для молодых теперь ничего не значит расстояние, а меня, помню, выдавали замуж в соседнее село — далеко! Сколько поплакала моя мама…»
Николай Трофимович выбрался на воздух. Глазу не за что зацепиться, кроме как за выклеенный объявлениями забор. Чем не приложение к районной газете? Не спеша достал из пластмассового футляра очки, начал читать от края: «Приглашаются граждане на постоянное место жительства в Приамурье… с сохранением права работы по основной специальности… подъемные 200 рублей… для строительства дома предлагается ссуда…» Так, с этим понятно. А тут что? «Продается румынская спальная мебель… чешский сервант… щенок охотничьей породы…» Наконец, под объявлениями, призывающими ехать в Приамурье, — тетрадные лоскутки, исписанные чернилами, химическим карандашом: «Продается дом на снос в г. Островецке по улице Чапаева… в деревне Маньковичи… Струги… Ольшаны…» Дальше не стал читать.
На посадочную площадку подкатил красный маршрутный автобус «Островецк — Минск». Внимание Николая Трофимовича привлекла не совсем обычная картинка при посадке: подвыпивший старичок в рыжем кожушке и кургузой шапчонке, грибком сидевшей у него на голове, пиликал на старенькой самодельной скрипочке известную мелодию, быстро дергая смычком и притопывая в такт ногами в стоптанных валенках:
Стройный, с черным пушком на верхней губе юноша внимательно слушал скрипочку едва ли не до отправления автобуса, и лишь когда водитель просигналил, растроганно поцеловал напоследок старичка и вскочил на подножку трогавшегося автобуса — на глазах у юноши блеснули слезы…
