Стоя в длинной гомонливой очереди у табельной, Сергей туго соображал, как ему быть завтра: продолжать работу по указке Чуприса и его сдельщиков, закрыв глаза на все, или же дать им бой… Как? В одиночку ничего не получится. Сергей мысленно перебирал в памяти людей, с которыми более-менее сошелся за эти полгода и с которыми можно было говорить начистоту, но, разочарованный своим окружением, кроме, пожалуй, Лукича да Ивана, вынужден был в конце концов сознаться самому себе, что именно за этим он и завернул сегодня в хомутное отделение. Сергея потянуло на разговор с хомутчицей оттого, что человеческое достоинство этой женщины тоже по-своему было ущемлено чувством одиночества; действительно, находясь на вторых ролях и выполняя сравнительно нетрудную, «сидячую» операцию, она в насмешку прослыла «баронессой» среди подруг, которые сообща трудились рядом, на участке гальваники.
Откровение хомутчицы не вызвало ответного откровения у Сергея, наоборот — разочарование в себе: в минуту собственной слабости он попытался найти утешение… Разве не смешно?
Однако Сергею было не до смеха, — его оскорбляло в душе то обстоятельство, что даже теперь, у табельной, когда женщины-гальваники разговаривали о разных пустяках, получалось так, что хомутчица по-прежнему оставалась одна против всех.
— А пойдешь на пенсию — думаешь, дома будешь сидеть? — наседала на нее маленькая смуглая женщина в черной цигейковой шубе, с большими сверкающими серьгами в ушах.
— Буду! — упрямо мотнув закутанной в теплый платок головой, отзывалась хомутчица.
— А сынам помогать треба?! — не унималась цыгановатая вредная бабенка.
— Никогда! Сами будут на себя зарабатывать — для того учу! — на лице хомутчицы проступили красноватые пятна.
— Да неужель — невесткам не кинешь по отрезу?..
— Ну их к…! — пронзительно вскрикивала выведенная из себя женщина, звучно плевала под ноги, а никуда не годные нервы уже трясли ее лицо и руки. У табельной дружно подлетал смачный гогот, причем дурацкий, язвительный смех, самым непочтительным образом разделяя всех и одну, как гром обрушивался на голову бедной хомутчицы.
«Знает ли муж этой женщины, что ей невыносимо тяжело на этой работе — в этой каменной конуре, куда она заперта ста пятьюдесятью рублями? Но еще отвратительнее то, — думал Сергей, — что ее муж, электрик по профессии, где-нибудь за кружкой пива в дивном павильончике, наверно, не раз похвалялся случайному дружку, что его законная выгоняет не меньше его, а в другой месяц и больше…»
Завернув назавтра в хомутное отделение, словно ему уже нужно было туда по неотложному делу, Сергей застал Клавдию (так звали хомутчицу) не на ее привычном месте — за железным столиком, заваленным заготовками, а на скамейке в углу, где вчера сидел он. Лицо хомутчицы было мертвенно-бледно и запрокинуто слегка назад. Не привставая, она слабо повернула голову в его сторону и, открыв глаза шире, поворочала нездоровыми желтоватыми белками, тяжело вздохнула.
Сергей осторожно присел рядом. Молчание гнетуще подействовало на него, и он уже хотел предложить ей сходить в медпункт, как в боковушку вошли женщины-гальваники: одна торопливо дожевывала кусок пирожного, слушая с неослабеваемым вниманием, о чем рассказывала подруга; обе, налитые краской, как большие помидоры, всплескивали руками и приседали от хохота. Завидев Клавдию с запрокинутым назад белым лицом, они по инерции попробовали шутить с ней. Сергею показалось, что хомутчица вот-вот расплачется…
— Совесть-то у вас имеется? Не видите — плохо человеку! — вскипел он.
Женщины смутились: молча, с виноватыми улыбками, переглянулись.
— Господи! Да уйди хоть ты отсюда! Горе луковое… — и сердцах ойкнула Клавдия, поднимаясь со скамейки и обжигая Сергея сбоку желчным взглядом.
Он, как ошпаренный, выскочил из хомутного отделения. Минут через десять вышли и женщины: одна под руку повела Клавдию в медпункт, другая, насмешливо покосившись на Сергея, прошла мимо электрокара.
Сергей, с подпорченным настроением уже до смены, просидел на электрокаре, наверное, долго. Словно выключившись на это время из привычного ритма цеховой жизни, он забыл, куда ему надо ехать… Подняв голову, неожиданно увидел Ивана. Тот, словно в замедленной съемке, приближался к тележке, ведя в воздухе кран-балку, привычно удерживая одной рукой цепи с крюками, другой — гриф рукоятки. Странно, что Иван шел но центральному пролету без шапки, какой-то незнакомый и постаревший, прижимаясь небритой щекой к массивному металлическому крюку…
«Что же происходит? Неужели все они, кого я успел за это время узнать — несчастный Вадим Бонифатович, лаборантка Галя, Василевич, инженеры-отставники, Чуприс, хомутчица Клавдия — по-своему одиноки и беззащитны? Полно, я будто заранее хороню их всех! Просто у меня неважнецкое настроение… Что изменилось с тех пор, как убрали из корпуса Косого и Кореня? Ничего. Как ничего не поменялось в отделе Василевича после моего ухода в грузчики… Тогда зачем было городить забор?.. Вообще, зачем я тут?»
