— И зачем тебе это нужно? В твоем положении! Ты ведь ребенка ждешь, разве можно так изводить себя? Есть начальство, вышестоящие организации. Пусть они занимаются этим делом.
— Чего можно ожидать от такого начальника, как наш, который, не глядя, подмахнул приказ о закрытии трех старших классов в нашей школе?..
— А что можешь сделать ты, директор какой-то там сельской школы? Накличешь на свою голову беду да, еще, не дай бог, ребенка погубишь!
Мара окинула мужа с головы до ног недобрым взглядом, будто впервые видела его. У нее заболело сердце, и она беспомощно опустилась на стул. Раньше он вроде не был таким… А может, просто умел притворяться, или же она была так ослеплена любовью, что не разглядела? Только нет же, он не был таким, она в этом уверена. В последнее время он очень переменился.
— Все ясно! — тихо промолвила Мара. — Ты просто…
— Надоело мне все это, пойми! Не желаю больше! Не желаю, чтобы меня держали взаперти, как арестанта, и подступали с ножом к горлу. Не могу больше жить под дулом пистолета!
— Ты боишься Слынчева!
— Пусть будет так! Назови это трусостью! Все равно!
— Службист! — задыхаясь, со злостью сказала она.
— А ты разве не служишь?
— Служу, да не выслуживаюсь, смею возражать, протестовать, не то, что ты! А еще муж, отец моего ребенка. Где твоя доблесть, Дянко? Видно, ты ее потерял окончательно.
— Не велика беда! Может, я на этом выигрываю!
— И такой выигрыш ты хочешь завещать своему ребенку?
Она с трудом поднялась и пошла к выходу. Пройдя несколько шагов, обернулась и посмотрела на мужа уже не с упреком, а с сожалением…
— Ну, что ж! Раз ты не можешь, я сама пойду к главному инженеру. Он еще не потерял совести, не научился «выигрывать». Думаю, что он поймет учительницу, которая хочет только одного — уберечь от напасти храм науки…
Дянко Георгиев рванулся вслед.
— Подумай, что ты делаешь?
— Успокойся! Я хорошо понимаю, что делаю! Раз ты не можешь меня понять, ты — мой муж, самый близкий человек, так может хоть он поймет меня — будущую мать. Он, человек отзывчивый, мягкий. Он говорят, и стихи пишет.
— Брось ты эти глупости, Мара! — схватив ее за руку, молил Дянко, но Мара вырвала руку и пошла. Ребенок под сердцем изо всех сил засучил ножками, больно ударяя в живот.
«Ишь ты, и он сердится», — подумала Мара.
— Мара! — догнав ее, сказал Дянко. — Пойми ты мое положение! Ты меня ставишь между молотом и наковальней! Овцы дохнут… Меня могут в тюрьму посадить, а ты… Ведь инженер обязательно спросит, почему пришла ты, а не я.
— Если спросит, я ему скажу прямо: «Мой муж боится Слынчева!».
— Ты меня ставишь в такое положение! Сама мне подрезаешь крылья!
Мара даже не обернулась больше. Дянко хорошо знал ее характер. Таков был весь ее род. Она была тяжеловата на подъем, но уж если что решит, если надумает, то — все! И он не стал больше ее уговаривать, пусть делает, что хочет. Может, это успокоит ее, и она снова станет такой, как была, — ласковой, любящей, строгой к себе и другим, строгой и справедливой. Он знал, что чем больше будет уговаривать, тем хуже для него. Женщины ведь такой народ, что с ними нужно держать ухо востро!.. Он испытал это на собственной шкуре. И Дянко направился на ферму, где с часу на час ожидали комиссии из округа.
— Ничего, пусть прогуляется! Это ей полезно! Но я все-таки…
О чем-то вдруг вспомнив, Дянко вернулся в правление.
Телефон неистово трещал, но главный инженер не снимал трубку. Он сидел за столом и что-то писал, весь поглощенный своим занятием.
Таким возбужденным, как в лихорадке, его еще никто не видел. Главный инженер, которого Слынчев не раз высмеивал, что ему, мол, не главным инженером быть, а только стихи писать, в самом деле писал стихи. Еще в школьные годы он пытался выразить свои чувства стихами, которых никому не читал. Радость постучится на порог или печаль, охватит душу беспричинный восторг или же невесть откуда взявшаяся тоска сожмет сердце, как тисками, — он старался остаться наедине со своей заветной тетрадкой. Он понимал, что стихи его неуклюжи, корявы, но его занимала не столько форма, сколько мысли и чувства, которые он в них вкладывал. Это были лучшие из лучших минут его жизни. Причастность к искусству, к творчеству доставляла ему величайшую радость, вселяла в него веру в будущее, делала крылатым, полным энергии и сил. И в то же время он не был рассеянным, не от мира сего, а наоборот, всегда производил впечатление юноши делового, сосредоточенного. Этой школьной болезни, благодаря которой он чуть было не попал на филологический факультет, так ничего и не излечило: ни высшая математика, ни физика, ни сложнейшие формулы и чертежи. Правда, в университете он уже не писал стихов, но они были у него в голове, он не мог без них жить.
А когда начал кочевать со стройки на стройку, поэтичная жилка вновь пробилась наружу, ожила. И как он ни старался утаить эту свою слабость, журналисты, газетчики — это такой пронырливый народ, который обо всем пронюхает, все выведает. Узнав, что главный инженер тайком пописывает стихи, они приходили в восторг:
— Вот здорово: главный инженер — поэт!
