— Что ты вытаращил на меня глаза? Свои законы устанавливать не позволю! Подумай как следует и, засучив рукава, принимайся за дело. Ты и теоретик и практик. Не мне тебя учить, как стать на горло этим хитрым бестиям, орешчанам, выжать из них все, что можно. Ясно? Нам нужен всего один год — один только год — и завод вступит в строй. Тогда возьмемся и за село, тогда начнется процесс его возрождения и процветания. Герой только тот, кто способен перенести самые трудные испытания.
Дянко смотрел секретарю прямо в глаза. Казалось они светились подкупающей искренностью. Можно было и в самом деле подумать, что этот человек верит в свои слова. Но Дянко знал его, как облупленного.
— Выбирай одно из двух: или почет, или… — прошипел Солнышко, — раздавлю, как гниду! Мокрого места не останется. Ты что из себя воображаешь? Думаешь те, за кого ты хлопочешь, заступятся за тебя? Никто из них даже пальцем не пошевелит. Да и кто посмеет? Видишь ящик? Здесь лежат документы, в которых все указано и доказано. Отец твой был кулак, по семь шкур сдирал с односельчан, так вот пишут о нем товарищи. Да и у самого у тебя рыльце в пушку! Кажись, и ты ходил в бранниках[21]. Это еще с первого обследования мне известно.
— Что за ерунда? Я тогда еще в прогимназии учился! — воскликнул Дянко, но поймав холодный змеиный взгляд Слынчева, отшатнулся.
— Это не важно!
Слынчев разошелся. Словно поезд с отказавшими тормозами, он теперь несся по инерции, сметая все на своем пути.
— В твоем возрасте ребята становились ремсистами[22], партизанами, а ты… Какие у тебя заслуги?! Ты стоял в стороне и выжидал… Думаешь, мы не внаем, чем ты дышишь? Все знаем!
«Неправда!» — кричало все существо Дянко.
— Неправда это! — хотел он крикнуть вслух, но не мог.
— Почему у твоего отца во время войны радиоприемник не был опечатан? У всех опечатали, а у твоего отца нет!
«Так ведь люди у нас слушали передачи из Москвы и сообщали народу правду о событиях…» — хотел возразить Дянко, но крик Слынчева лишил его голоса.
— В порошок сотрем не только тебя, но и жену, и ребенка! Вы ведь ждете ребенка? И ему достанется на орехи, как вырастет! Знай это, и крепко заруби себе на носу.
Дянко Георгиев был словно громом оглушенный. Он не знал за собой никаких грехов. Все, о чем говорил сейчас секретарь, было клеветой. Но как это доказать?
— Как ты не можешь понять, что даже если бы ты был чист, как зеркало, как горная река, все равно изничтожу, разобью в пух и прах!
Дянко понял одно: и без того еще слабые, неокрепшие корни, пущенные им в орешчанскую землю, безжалостно вырваны грубой рукой Солнышка. Дянко устыдился своей слабости, толкнувшей его на колени перед Слынчевым. Ему казалось, что с этого дня он неизбежно станет послушным орудием других. Ему уже было безразлично где работать: на земле, в шахте, на заводе, продавцом в магазине… И как это возможно, чтобы так сразу… Но, размыслив, он понял: нет, не сразу! Это началось давно. Словно невидимой пилой Солнышко постепенно, один за другим подсекал корни, которыми Дянко был связан с селом. А теперь, когда Солнышко поставил вопрос ребром, это была встряска, которая оборвала последние нити, дававшие ему силу. Дянко был повержен, раздавлен. Солнышко мог теперь из него веревки вить.
Три дня мучил его секретарь. На третий день он заявил:
— Ты оправдываешь чабанов, говоришь, что не они подожгли завод, а ведь чабаны сами признались? Но этого мало! Они расскажут и кто их толкнул на это, кто надоумил. Ясно, что мы имеем дело с хорошо организованным саботажем… в котором приняли участие ответственные люди, и ты не можешь не знать об этом. Ну, что тебе стоит помочь нам, этим ты окажешь огромную помощь партии и правительству… Разве ты не видишь, какую подлую роль играет главный инженер? Имей в виду: все останется между нами, и…
— Но я ничего не знаю!
В кабинет ввели чабанов. Увидев их измученные лица, он понял, что его ждет. Все было кончено. Страх одолел упорство.
Три дня учительница Мара не находила себе места. Наконец, не выдержала и решила сама поехать в город, узнать, что случилось с мужем.
Ее пугала встреча с Слынчевым. Но вместе с тем Мара, зная характер своего мужа, предполагала, что он сцепится с секретарем, и это не приведет к добру.
Она долго слонялась по коридору, не решаясь войти. Наконец, набравшись смелости, открыла дверь кабинета. Ее муж сидел перед секретарем, низко опустив голову.
— А-а-а, вот и ваша жена пожаловала! — воскликнул Солнышко. — Входите! Прошу! Вы пришли кстати. — Слынчев был сама любезность, даже встал с места и вежливо подал беременной женщине стул. — Ну как? Договорились с заведующим отделом народного образования?
— Нет! — резко ответила Мара, бросив взгляд на мужа. Она впервые беседовала с секретарем в присутствии Дянко. — Я написала заявление, в которой протестую против одновременного закрытия трех классов школы. Я обязана была это сделать, как директор этой школы!..
