— А молоко в реку утекло или ужи выпили? В городе очереди за молоком, рабочие ропщут. Славный рабочий авангард сидит без молока, а вы что сдали, что? Каких-то несчастных сто тысяч литров!..
— Но вы же хорошо знаете, что из-за нехватки фуража…
— А вы где были? Почему не запаслись фуражом? Свадьбы справляете, похороны пышные устраиваете, протесты, митинги, праздники там разные — бабин день, Петров день — и черт знает какие еще глупости на ваших глазах разыгрываются, товарищ Георгиев!
— Да, но село не может без традиций!
— Мы должны раз и навсегда положить конец всем этим «традициям», поставить крест на порочных пережитках прошлого! По три дня ярмарки справляете, а скот гибнет! За падеж скота лично ты будешь отвечать! Никаких «нет фуража» я не признаю. А весной где были? Почему не выгоняли скот на пастбища?
— Цветины луга отобрал завод, а общинные пастбища распахали. Надо же осваивать новые площади!
— Коммунист потому и называется коммунистом, что может находить выход из самых трудных положений!
— А если ему отрубить руку?
— Мы за эту руку втридорога заплатили! Позолотили ее. Хватит!
— Хоть и золотой, да протез — все равно работать нельзя!
— Нужно так работать одной рукой, чтобы и за вторую наверстать. Тебе, наверное, приходилось видеть, какие сильные люди бывают с одной рукой.
— А если и без ноги остаться?
— Коммунист даже без обеих ног должен двигаться!
— Конечно, на тележке или на костылях!
— Меня форма не интересует! Нечего тут формализм разводить! Для меня важно содержание. А что за содержание можно открыть в вашей работе? Что вы даете государству? План по молоку недовыполнен. А с мясом? Рабочим хоть волком вой. На макаронах да на фасолевой похлебке завод не построишь!
— Мало скота, мало и мяса!
— А для себя так есть! У меня есть сведения, что твои кооператоры режут скот!
Дянко не выдержал и бросил ему прямо в лицо:
— Неправда это! Наглое вранье!
— Что ты хочешь сказать?
Дянко помолчал и тихо сказал:
— Правду!
— Говори твою правду, я слушаю!
— Ничего у них нет! Приезжайте как-нибудь утром и поинтересуйтесь, что готовят наши люди, посмотрите, что они едят в поле… Да я просто места себе не нахожу!..
— А кто, по-твоему виноват во всем?
— Вы лучше меня знаете!
— Ты хочешь сказать, что мы виноваты? Что на крестьян нам наплевать, что нам только горожане да рабочие нужны? Это ты хотел сказать? А не пахнет ли это вражеской агитацией, а? Да ведь мы это слышим денно и нощно из уст врагов! Ты что, вражеские передачи слушаешь и повторяешь разные небылицы без всякого стыда и совести.
— Я вам правду говорю, а уж вы как хотите, так и думайте!
— У нас одна правда, а у врагов — другая! Мы превращаем крестьян в рабочий класс, а села — в города! Да тебе ведь прекрасно известно, что к осени через Орешец проложим асфальтированное шоссе, проведем люминесцентное освещение, водопровод.
— Да, но только кроме асфальта и воды, людям нужны продукты и хлеб!
— А это уже твое дело! Для чего мы тебя туда послали?! Чтобы больше хлеба было и всяких продуктов для тех, кто работает в кооперативе, и для государства. А ты попал в плен к орешчанам и вот… остался с пустыми руками. Ну, все! Иди в отдел, пусть тебе немного мозги вправят, а потом придешь ко мне!
За этот год Дянко поседел. Уже не отдельными серебряными нитями, целыми пучками в волосах пробивалась седина. Вначале он придерживался линии, которую ему диктовали «сверху», но потом понял, что нельзя идти против людей, с которыми ему приходится работать и жить. Женившись, он окончательно пустил корни на орешчанской земле, почувствовал себя орешчанином. И хотя он не мог признаться в этом Солнышку, но это была правда. Он находился между молотом и наковальней.
На другой день Солнышко завел другую песню.
— Всего через десять-пятнадцать лет от старого села Орешец останется только воспоминание. На окраине завода вырастет живописный поселок. У каждого рабочего будет отдельная квартира, свой уголок для отдыха.
— А крестьян к этому времени, значит, уморим или как?..
— Нет! Мы их перевоспитаем!
— Голодом? — вырвалось у Дянко Георгиева.
— Брось хитрить! Я бывал во многих сельских домах, все видел и знаю. Тут тебе и радио, и телевизоры, и шкафы, спят на пружинных кроватях. Кухни отделали кафелем, веранд понастроили, а все плачут: «Ох, ничего у нас нет! Погибаем!». Вот она — психология мещанина!.. Чуть затронь его интересы — сразу на дыбы. Я понимаю, преобразование — это процесс трудный, сложный. Но мы ведь революционеры, и сантименты нам не к лицу. Мы должны, не колеблясь ни на минуту, неуклонно и беспощадно ковать из этой сельской стихии новую силу, которая сделает Болгарию счастливой.
