Дянко Георгиев знал, что спорить с Солнышком бесполезно и опасно. Надо молчать и терпеливо переносить все его нападки. Более того, надо признать себя виноватым во всех бедах, в таких случаях секретарь обычно менял гнев на милость. Дянко долго молчал, но всему есть предел. Его охватило страстное желание высказать Солнышку все, что накипело на душе. Как тут молчать, когда невинных людей упрятали в тюрьму, допрашивают, да еще небось и лупят, чтобы сознались, кто поджег завод. Разве можно молчать, когда хозяйство его еле перебивается с хлеба на квас. Тут еще не так взвоешь! И когда он решился на все, ему стало легко. Пусть Солнышко ругает его, сколько хочет, пусть обсыпает угрозами — ему теперь все равно.
— Я приказал выпустить этих чабанов. Нужно было их проучить хорошенько. Все это бывшие сторонники оппозиции. Если их сегодня не припугнуть как следует, то, как знать, завтра они, может, нам глотки перережут. Иди в сельхозотдел и там согласуйте все цифры по выполнению и перевыполнению плана.
— Я уже был там перед тем, как придти к вам, и сказал, что мы не можем выполнить план, который нам спустили. Они согласились.
— Кто согласился? — протянув руку к кнопке звонка, удивленно спросил секретарь.
— Товарищи из отдела. Они все поняли и согласны, что теперь, особенно после того, как разорили фермы, нет никакой надежды на выполнение.
— Я дал указание руководителям завода послать вам людей на постройку ферм на новом месте.
— Но когда еще это будет!.. Да пока скот привыкнет к новому месту… Вот и вы часто ездите и по себе знаете, что на новом месте плохо спится.
— Я везде хорошо сплю: и в гостинице, и в машине, жаль только, времени не хватает для сна!
— Дело не в этом. Ведь коровы, если их хоть чуть потревожить, перестают давать молоко. Вы знаете будочника бай Дафина. Так вот его корова перестала доиться, потому что поменялось расписание поездов.
— Ничего страшного!.. — замахал руками Солнышко. — Если накормить ее как следует да помассажировать вымя — так и молоко будет… Да мне ли тебя учить! Ты должен это знать лучше меня!
— Потому и говорю, что знаю. Все это не так просто, гораздо сложнее, чем планы составлять.
— Слушай, Георгиев, я тебя уже раз выручил, можно сказать, спас от неминуемой тюрьмы. Я тогда сказал: «Оставьте его! Он еще молод, способный специалист. Исправится…» — Солнышко встал в позу вратаря. — А ты вместо благодарности, вместо того, чтобы помогать мне, всячески стараешься подставить ножку, игнорируешь мои указания. Да знаешь ли ты, что есть указание привлечь тебя к ответственности. Не только к партийной, но и судебной. Но я… решил дать тебе последнюю возможность спасти свою честь коммуниста. Хотя… какой ты коммунист? Я же знаю, как ты пролез в партию! Таким же способом, как когда-то отец твой в кооператив… А только что я получил сообщение и о твоей жене… Она, видите ли, утверждает, что судьба болгарской нации под угрозой — Болгария, мол, при коммунизме станет страной цыган. И правильно товарищи предлагают уволить ее, направить в какую-нибудь цыганскую школу или турецкую — в Родопы, раз она может письменно заявлять, что турки и цыгане размножаются, как кролики, а в болгарских семьях рождаемость сведена на нет. Только человек, в чьих жилах течет не болгарская кровь, может писать такую ересь! Ишь, распоясалась! Ты думаешь, мы ничего не знаем? У меня в сейфе и на нее собрано достаточно материала. Не заставляй меня открывать этот страшный ящик! Небо с овчинку покажется! Думаешь мы не следим за ее экскурсиями на завод? Вроде водит учеников, а сама так и рыщет по заводу… Знаем, кого ей надо!
Дянко Георгиев ослеп от боли. Солнышко словно полоснул его по сердцу ножом. Этот тип не стесняется плевать в чистую душу жены! Дянко никак не мог оправиться от удара. «Зачем он приплел Мару и кто посмел обливать ее грязью? Кто этот подлый доносчик? Кроме Савки, жены бывшего партсекретаря, которого перевели на работу в райпотребсоюз, больше некому! Она и тогда, когда ребята помогали чистить кукурузу, поднимала шумиху».
Дянко передернуло, когда он подумал, что будет с Марой, если она узнает об этой гадости.
И Дянко обмяк, растерялся… Он готов был стерпеть любые надругательства, понести любое наказание… Пусть делают с ним что хотят, только бы ее оставили в покое. Ему было хорошо известно, как она ранима. Это может погубить и ее, и ребенка!..
Он знал, что Солнышко не из тех, кто бросает слова на ветер. Нет, Солнышко выгонит его из председателей и глазом не моргнет. Исключит из партии, сотрет в порошок… Если бы это случилось раньше, до женитьбы, он бы не боялся, боролся бы, но теперь он не один и не имеет права рисковать. С этим деспотом по-человечески не договоришься. Он требовал беспрекословного, рабского подчинения. И Дянко Георгиев впервые почувствовал себя так, словно его связали но рукам и ногам, заткнули рот…
