Я шла по Литейному проспекту. Возле меня останавливались машины, их владельцы предлагали проехаться, промчаться в даль светлую, некоторые предлагали руку и сердце, многие выпивку, секс, баню, сауну и другие непристойные развлечения. Я отмахивалась от многочисленных предложений. Мне теперь не до праздников. Я стану строить карьеру. Выброшу глупые изношенные мысли на помойку. Повзрослею, обрасту делами и связями. И рано или поздно меня изберут председателем правления. На совете директоров колеблющиеся руки взовьются вверх, они не останутся лежать на поверхности стола, неподвижные и омертвевшие, поверженные в прах моим раздавленным воображением.
Из столицы неожиданно прискакала Наташка Вавилова. Нагрянула в гости. Прелестная, незнакомая, чужая. Вся из себя столичная штучка. Давно не виделись. Я уже отвыкла от подруги.
– Наташка, ты такая стала, такая, просто прелесть! – восхищенно выдохнула я, поворачивая подругу вокруг оси.
А Наташка кружилась передо мной.
– Ой, это еще что, я ведь только что с дороги, в самолете укачало, меня ведь муж поездом не отпускает, боится, что мужчины приставать начнут, – изо всех сил чванилась милая Вавилова.
– Наташка, ну как там в столице, круто? – спросила я, трогая Вавилову за талию.
Не пополнела любимая подруга, ни на сантиметр не прибавила, наоборот, талия у Вавиловой стала узкой и тугой, как мой бедовый плакат.
– Ой, круто, так круто в Москве, что вы здесь в Питере ничего не понимаете, совсем отстали от жизни, – закручинилась Наташка.
– Ну и ладно, не всем же звезды с неба хватать, кому-то и в провинциях жить надо, – резюмировала я и потащила Наташку на кухню.
После маминых наездов на квартиру в качестве контролирующего органа моя холостяцкая жизнь заметно наладилась. В кухне уютно расположились разнообразные кастрюльки со щами, сковороды с котлетами, салатницы, компотницы, джемы, конфитюры, пирожки, печенье. Все продукты исключительно диетические, с витаминами и протеинами.
– А как ты, Настя, как живешь, о чем думаешь? – спросила Наташка.
У меня сразу пропал аппетит. Простые слова, а за душу цепляют. Тем и ценны старые подруги, только они могут вот так запросто сказать: «Чем живешь, моя дорогая подруга, о чем думаешь?»
Да разве за один вечер расскажешь. Тут такого наворочала. В целую книгу не втиснуть.
– Ой, Наташка, хорошо, что ты приехала, мне ведь даже поделиться не с кем. Мама меня не понимает, она считает меня маленькой и несмышленой, Ирка Акимова погрязла в домашних делах, сильно скучает по своему Коле, его в Челябинск загнали аж до весны, без выходных, с Верой я поссорилась, так что ты у меня одна осталась. Больше у меня никого нет, – запричитала я, разливая по бокалам вино, грузинское, между прочим, из старых запасов.
– Да говори же, что случилось, – приказала Вавилова.
Строго так сказала. Резко. Прелестная Наташка уставилась на меня, глазищи свои красивые вытаращила и ждет, когда я начну плакаться на судьбу. А у меня нет резона плакаться. Никакого. У меня же все отлично. Карьера есть. И должность есть, и квартира имеется. Только любви нет. Так живут же люди без нее. И славно живут. И сама Наташка вышла замуж за столичную жизнь. Она ведь своего мужа не любит. И я отмахнулась от подруги: дескать, ничего экстремального, ничего особенного. Живу обычной жизнью, тяну свою девичью лямку. Но Наташкина цепкость известна многим в нашем городе. От Вавиловой не просто отмахнуться, она не муха. Наташка обняла меня и тихо сказала:
– Говори давай, а то обижусь.
И я заплакала. И Вавилова заплакала. И мы громко заревели, в унисон, будто две коровы. Наташка изливала свою нелюбовь к мужу, а я очищала душу от обиды и непонимания. Слез было много. И вина много. Все грузинское вино ушло на полив двух девичьих душ. Сквозь слезы и вино я пыталась рассказать Наташке и про Черникова, и про московский поезд, в котором мне приснился дивный сон, и про помойку во дворе, где я впервые встретилась с Марком Горовым, и про Ниткина с его проклятым плакатом и с гениальной фотографией. Я умолчала лишь о незаконном проникновении в чужое жилище. В этом проступке я не созналась бы даже под пытками. Никому не смогла бы рассказать, никому, даже маме. Даже Марку Горову. И вдруг я замолчала, насухо вытерла слезы и залпом допила вино. В этот сокровенный миг я поняла, что есть единственный человек на планете, кому бы я призналась во всех своих поступках, даже самых неблаговидных, преступных, нескромных. И это был Марк Горов. От наступившей истины мне стало нестерпимо душно. Я открыла окно. Свежий ветер охладил наши разгоряченные слезами и вином лица.
– Наташка, а я ведь люблю его, сильно люблю, до смерти, – сказала я.
– Кого? Марка? – сказала Наташка.
Вавилова не задала вопрос. Она ответила на него сама, поскольку, спрашивая, уже знала ответ. Мы помолчали. Катарсис прошел. Моя кухня стала местом исполнения ритуалов фэн-шуя. Две девушки очистили организм от накопившейся скверны. Будто омыли свои души.
