Помахала рукой вслед желтому огоньку. Порадовалась за чужое счастье. Через два часа Людмила превратится в нормальную девчонку, симпатичную, добрую. Надеюсь, веселую. А обедать мы будем вместе. Всегда. Каждый день. Я не позволю ей объедаться жирными окороками, обильно политыми томатным кетчупом.
Пока Людмила наводила красоту, день подошел к вечеру. Близко подошел. Ниткин незаметно испарился. Он не объяснил мне, откуда взялась эта мерзкая фотография, почему она выросла до размеров уличного плаката и по какому праву приклеилась к стене «Максихауса». На публичном месте. На лобном. Так будет точнее.
Не хотите объясняться, Ниткин, отлично. Обойдусь без объяснений. Я сидела, как припаянная к стулу, ожидая, когда сотрудники покинут помещение офиса. Покинули наконец. Ушли. Кивнули на прощание. Я сложила документы в стопки и положила в сейф. Ненадежное хранилище, но все равно буду использовать его впредь вместо ящика. Мне нравилось ощущать себя олигархом. Вышла в коридор, надеясь встретиться с Горовым. Но тщетно. Его нигде не было. Из кабинета Степана Федоровича доносились клацающие звуки. Отставник продолжал издеваться над клавиатурой. И поделом ей. Внизу охранники мирно дремали за прозрачной перегородкой. Я вытащила из подсобки лестницу, взобралась наверх и сдернула, сорвала плакат. Скрутила его в тугой рулон. Эксклюзивная фотография поменяла свое функциональное значение. Теперь она могла служить жезлом, палкой для битья, кнутовищем для подстегивания нерадивых сотрудников и так далее. Каждый использует методы выживания, исходя из собственного разумения. Ощущение счастья прошло. Оно обмануло меня. Предало. Я больше не верила в предчувствия. И интуиция подвела. Ненадежное чувство. Легкомысленное. Помахивая рулоном, будто плеткой, я вышла на улицу. Совсем не холодно. Меня больше не знобило.
Октябрь вошел в новую фазу. Люди быстро приспособились к осени. Привыкли к сезону, научились жить в холодную пору. Началась новая жизнь, осенняя, прохладная. И в ней можно отыскать радости, забраться в горести, подружиться с бедой. Я выбрала первый вариант. У меня не было обиды. Я прогнала беду. Но я знала, что Горов не простит меня. Никогда. Мне нужно понемногу привыкнуть к новому состоянию, как люди привыкают к осени. Я еще научусь жить без любви. Живут же люди без нее и не умирают.
И вдруг память пригнала воспоминание. Нет, не воображение, память, и пригнала, как водится, не ко времени, воспоминание погрузило меня в прошлое, всего лишь на мгновение. И я содрогнулась от неотвратимости утраченного, неужели все прошло? Любовь сорвало ветром, мимолетом, походя, и она улетела, как осенний листок, упала в грязь, в низменность, в житейское болото.
Однажды в дверь забарабанили. Оглушительно загрохотали. Даже в голове зашумело. Сон испарился. Я проснулась. Испугалась. Дверная ручка вращалась в такт люстре, обе будто слились в едином ритме. Они плясали. Что-то знакомое, латино, мой любимый танец. Я нагишом выскочила в коридор, резко рванула на себя дверь. И обомлела. На пороге стоял Горов. Марк изумленно воззрился на меня. А я на него. Круглые от страха глаза. Обнаженная, полусонная, уже не девушка, но еще не женщина. И никакой умудренности. Горов схватил меня в охапку. Прижал к себе и что-то горячо зашептал. Я ничего не слышала. Оглохла, ослепла от счастья.
Есть любовь. Она живет во мне, всегда со мной, постоянно рядом. Любовь врывается внезапно, когда перестаешь ждать и когда ожидание незаметно переходит в страдание.
Я прислушалась к шепоту. Ничего не понимаю. Не слышу. Не различаю звуков. Тихие слова звучали нежно и страстно.
