… А вот с той самой, — проговорил внутри стылый голос навроде Лондоновской Белой Логики, — что порода другая. Какая порода? А такая, у которой не взмокает спина от самого обыкновенного разговора, и неважно при этом, является ли принадлежащий к ней партийным работником, торгашом или уркой. Так что не держи в кармане фигу, не трясись, воображая себе красочные картины жуткой или — красивой, или — великодушной мести. Потому что кишка тонка, так что — обтекай, утешая себя тем, что ты цивилизованный человек и не стоит обращать внимания на всяких там, и выдумывай полные Гордой Силы и язвительного сарказма ответы, которых никто никогда ни при каких обстоятельствах не услышит, придумывай — зная, что не скажешь и не отомстишь.
… Эй, — цивилизованный, а ведь здесь и сейчас — ты с удовольствием забил бы его ногами приблизительно насмерть. Удушил бы методом засовывания в дыхательное горло собственных свежеотрезанный гениталий удушаемого. После долгого, благоговейного созерцания его потрохов без малейшего колебания насыпал бы в распоротое брюхо поваренной соли нулевого помола. И за что, спрашивается? За то, что указал ему его место?
… А откуда он такой, человекознатец сраный, выискался? А что он знает? Он знает, с какой стороны у бутерброда находится масло в условиях сложившегося порядка вещей, но вот что он будет делать, если от порядка этого — останутся рожки да ножки?
… А ему, Валерику, — поделом, потому что гордыня — смертный грех. Почему грех? А потому что из-за нее можно забыть не то что себя, а — Главное: он, в отличие от гордых представителей Породы, — не сам по себе. Он чувствовал в ту ночь, да что там — чувствовал, доподлинно знал, что это — не он, это — через него, и его не больно-то оптимальным посредством. Вот счесть происшедшее чисто своей собственной заслугой, — было бы чистой воды, непростительным хамством, истинно, что гордыней, а главное — глупой, с заведомо-негодными средствами попыткой обмануть самого себя. Почему-то верхом гордыни как раз и считается — назвать себя "избранником", хотя, если вдуматься, то чего ж гордиться тем, что тебя кто-то выбрал для каких-то своих целей? Причем очень может быть так, что и выбрали-то отнюдь не в том смысле, в котором выбирают жену, а так, как хватают первый попавшийся гвоздь из стеклянной баночки, — такой же, как остальные, не кривой, — так и ладно! Сойдет!
… Вот и не будем вести себя так, как будто сами по себе, будем вести себя, как то и надлежит скромному орудию, — надежно. Старательно, но уповая на то, что избравший — не бросит однажды наугад взятый гвоздь, если не будет иметь на то особых оснований. Ежели гвоздь элементарно не согнется. А если Бог за нас, то кто против? Кажется, именно так говорили крестоносцы и конкистодоры, и, как ни крути, — а на то очень похоже, что и впрямь — за них. Из чего, в свою очередь, однозначно следует, что голубиная кротость нрава — вовсе не являлась обязательным условием божьего заступничества.
Эти, или примерно эти мысли промелькнули в его голове за считанные секунды, так, что этот блаухаунд не успел пройти и восьми шагов. Поэтому Гельветов, воспользовавшись этим обстоятельством, бросил в эту элегантно-серую спину негромкое:
— Эй!
Не поленился, подождал, пока тот в изумлении остановится, неторопливо обернется, поднимая белесую бровь как бы в усилии сообразить, что бы это могло подавать какие-то звуки там, за его спиной. Как это ни странно, но это и впрямь был Гельветов, казалось бы — проясненный раз и навсегда. И не думая подходить ближе, он с выражением скверной скуки на лице вопросил:
— Э-э-э… — простите, не имею чести знать, с кем имею дело, но я так и не понял: когда будет принято положительное решение об организации опытного производства и вообще о реорганизации согласно нашей докладной? А главное — кем?
Вот не был он никаким евреем, и евреев недолюбливал, — не зверски, до безумия, а этак — в меру, как подавляющее большинство мало-мальски приличных людей его круга. И, разумеется, как и все они, имел в своем окружении евреев, которых считал принадлежащими ему лично и не сокрушал. Очевидно, — именно кто-то из них и дал ему странноватое прозвище "Балабост", что с ихнего переводится вроде бы как хозяин, но и не вполне. И это правильно, потому что Хозяин был только один, единственный и неповторимый. А это — вроде бы как и наследник власти того Хозяина, и власть-то в каждом конкретном случае — огромная, безраздельная, — а все равно не Хозяин. А само по себе слово — хорошее, своим звучанием подходит к его облику. Очень подходящее имя для вещи архаичной, громоздкой, немного даже нелепой с виду, но при этом солидной, массивной и крепкой. Как раз для него такого, каким он стал в последние годы, когда кличка приклеилась намертво. Кто его так звал? А — все и никто конкретно, прозвище существовало вроде бы само по себе, отдельно от людей.
