Вот Дмитрия Филипповича он, пожалуй, любил. Он всегда сам знал, что ему нужно делать, а присутствие его не было в тягость. В отличие от иных-прочих. Не будем показывать пальцами. А он — нет. Вот и серьезный человек, не легковесный, — ку-уда там! — а все равно с ним легко. Просьбы его выполняешь не потому только, что — надо, а потому еще, что — приятно. Чего это он там?
— … Так что мне показалось, что в данном случае только вы, с вашим авторитетом…
— Но-но, — тяжело катая во рту звуки, погрозил пальцем хозяин кабинета и, вроде бы, всего остального, того, что есть, и того, чего, вообще говоря, нет, — вечно преувеличиваешь. Сам знаешь — не люблю…
— В данном случае кажется чрезвычайно желательным, — мимоходом, как пред вступлением в холодную воду вздохнув, начал посетитель, — чтобы к обеспечению режима секретности данного дела ведомство Юрия Валентиновича имело бы только… только самое косвенное отношение.
Балабост медленно поднял голову, пытаясь осмыслить услышанное, и пока еще не осознавая, не веря в то, что он услыхал. Это — да. Это и впрямь может решить только он. И это тем более невероятно, потому что Дмитрий с Юрой — вовсе не враги, а наоборот, стремятся держаться как-то заодно. Они, да еще умница Андрей, — всегда норовят каждое серьезное дело для начала обкашлять втроем, узким своим кругом. Очень часто и впрямь поворачивают так, как решили они, и поэтому думают, что и вообще… всем тут крутят и заправляют. Смешно, но подобное мальчишеское заблуждение разделяет, в том числе и прекрасный, вполне-вполне соответствующий своей жуткой должности глава Комитета. И вот, — на тебе! Тут не подсидка, не попытка аккуратно оттереть локотком в сторону… Во всяком случае — не только. Что-то тут присутствует еще и до крайности другое, задом — наперед, совсем наоборот… Пожалуй, — раньше и вовсе невиданное.
Что он никогда не был гением, — это он и сам знал, вот только и дураком он никогда не бывал тем более. Да, в последнее время голова стала не та, мысли стали какими-то тяжелыми, — все так, но если что-то, вдруг, оказывается по-настоящему важным, — ему ведь и думать не надо. Он и так знает. Нутром чует. И уж тем более знает, чует, — пусть как хотят называют, — когда — подмахнуть не глядя, а когда — разобраться досконально. Пусть как угодно медленно, но зато — до конца. Ему торопиться некогда. Вот именно: нет времени на то, чтоб спешить с некоторыми вопросами. Например — с этим.
— Юрию Валентиновичу, — сказал он медленно и веско, с едва заметным, — для умных, — намеком на угрозу, — мы верим безусловно. Он всей своей жизнью доказал…
— Об этом и речи нет, — Дмитрий Филиппович, словно защищаясь, выставил вперед ладонями вперед обе руки, — что вы… Просто… Как бы это выразиться поудачнее? Не все можно надлежащим образом проконтролировать. Особенно в тех случаях, когда хозяйство — большое. Это не в человеческих силах. Даже не в силах такого человека.
— Ты хочешь сказать…
— Конечно. Будет знать больше десяти сотрудников — узнает тысяч пятьдесят. Весь Комитет. Среди них, — как исключение, конечно, — тоже всякие попадаются. А в данном случае этого нельзя. Совсем нельзя.
— А ты не того? Не преувеличиваешь?
— Хотел бы, — Дмитрий Филиппович помотал головой, что было на него, вообще говоря, совершенно непохоже, — да не выйдет. Потому что некуда больше.
— А как тогда? Отдел ЦК — мал, сам знаешь… Да и задачи у него другие.
— И речи нет.
— Самим военным? Так они и так уже в этом деле все под себя загребли. С ногами забрались и никого близко не подпускают. А это нельзя.
— Я так думаю, что вовсе без Генштаба в этом тонком деле обойтись не удастся, но… Нет у них полноты понимания. Того понимания.
— Ага… — Хозяин кабинета тяжело задумался, а потом, спустя довольно долгое время, — так же медленно спросил, — а у Комитета, значит, тоже?
— Вы как всегда правы. У каждого — свое непонимание. У Комитета — свое, у вояк — свое.
— Выходит, что ты один умный? Только ты у нас все понимаешь, как надо? Любого поправить и направить можешь? Может, — и меня поправишь? Если вдруг чего не пойму?
— Я к тому и веду, Леонид Касьянович, — гость, — умница, — говорил тихо, — вся беда в том, что мне самому растолковали, что и как. Раскрыли глаза, так сказать.
— Кто?!!
— С вашего позволения, — об этом чуть попозже. Молодой, не из первачей, так что вы все равно его не знаете… Я сначала даже и не понял, что он там лепечет, а когда дошло, ну, тут я по нему и врезал, как положено. Без матюков, — ему не по чину еще, — но глаза выпучил, кулаком по столу… Стал политическую близорукость клеить, идеологическую невыдержанность и непонимание линии Партии. Все, что из того еще лексикона помню, собрал, аж сам напугался.
— А Юрь Валентинычу он теперь ничего такого?
— Не-ет, — гость помотал головой, — это вряд ли. Он это, видите ли, не в первый раз. Наткнулся на мелочишку, начал копать, раскрутил такое, что было ему вовсе не по чину, сделал выводы, напугался, кинулся докладывать через голову непосредственного начальства…
— Его — поправили?
