— Боюсь, — совершенно тем же тоном ответствовал Феклистов, — это может оказаться куда более сложным, чем вы себе, очевидно, представляете.
— Мне?
— Боюсь, что, в том числе, и вам. И министру обороны. Не знаю, но думаю что у Генерального Секретаря тоже возникли бы определенные сложности.
— Хорошая у нас нынче фармакология.
— Недурная. Я думаю, что очень-очень скоро, гораздо раньше, чем вам, может быть, кажется, вы одобрите именно такой уровень мер предосторожности.
— Неужто и Генсека?
— Конечно, нет. Когда будет твердая уверенность, что это именно он.
— А про вас такая уверенность, значит, есть?
— У нас созданы объективные методы, обеспечивающие такую уверенность. Вполне объективные.
— Даже так.
— Я поговорю с моим уважаемым Руководителем. Отчего-то мне захотелось, чтобы вы все-таки получили возможность увидеть.
— С чего бы это?
Феклистов вдруг оказался совсем рядом и приблизил к почтенному конструктору лицо. Глаза, несколько скошенные кнутри, казались слегка безумными, и почему-то пугающим показался голос, выражение, с которым он почти прошипел, как Злой Следователь на допросе:
— Потому что я хочу, чтобы все поняли: уже все. Пока почти никто этого не понимает, но это тем не менее так. Запомните мои слова. И добились этого мы. Вот номерочек, а за сим честь имею кланяться.
И так же, в одно неуловимое движение пришлый фармацевт оказался у двери. Вот только что он был тут, еще дымится в пепельнице с особым, шпанским шиком заломленная "беломорина", — и тут же, в следующем кадре он же — выходящий в дверь, и видны только его спина и аккуратно подстриженный затылок.
— Ты что, ты что, — перепуганным голосом скулил Иртенев, вяло отбиваясь, — с ума сошел?
— Я, да? — Гельветов, ловко направлявший его к выходу за шиворот, перехватился еще и за мятые, посыпанные пеплом штаны, не давая обрести равновесие, чтоб хоть как-то упереться. — Это, значит, я не выхожу из своей берлоги пятьдесят шестой час кряду? Я в ответ на предложение пойти в столовую бормочу что-то о "шестом наборе" и кидаюсь назад к этой своей чертовине?
Математик внезапно дернулся, и перекрутился весь, освобождаясь из мертвой хватки начальника.
— Черт вас поймет. Мало работаешь — плохо, много работаешь — туда же…
— Это не работа. Ты мне нужен хотя бы относительно живым. Ты, к примеру, помнишь, что поувольнял половину сотрудников, когда они говорили тебе, что рабочий день кончился? А что ты сказал бедному особисту, а? Ты куда его послал, не помнишь? А в каких выражениях, матершинник хренов? А еще претендует на какую-то интеллигентность!
— Зато, — проворчал Иртенев, — выпивать перестал.
— Это — да. Но лучше бы уж выпивал… умеренно.
— Я дело делаю.
— Коли так, то давай о деле. Где? — Он проделал в воздухе хватательное движение. — Где обещанный прототип? Который у вашей милости был "практически готов" еще на прошлой неделе?
— Да ну его! Херня это все! Ты посмотри, что я …
— Та-ак. Я тебя, кажется, убью. Бросил, значит…
— Да ты погляди…
— … люди ждут, а мы свою летящую душу тешим. — Невозмутимо, будто и не слыхал, продолжал Гельветов. — Знаешь, — существует две формы импотенции. У одних, известно, — не стоит. Другие, их меньше, — кончить не могут. Понимаешь? Бабы в восторге, и вообще, — а все равно импотент. Тебе это ничего не напоминает, а? Не доделал-пришла в голову Новая Блестящая Идея-схватился за нее-не доделал… Продолжать? Только на твоем примере я оценил утверждение, что лучшее — враг хорошего.
— Не сейчас. — Голос математика был полон тихого, всепоглощающего восторга маньяка, дорвавшегося до спичек. — Пошли. Час работы, все проверить — и все. Все не то и все не так. Нам теперь совсем по-другому думать надо…
"Берлога" и впрямь производила дикое и даже какое-то стихийное впечатление. Монитор "Томсон", добычей которых еще два месяца назад так гордилась Служба Снабжения, "СС" по местной терминологии, отключенный, сиротливо стоял в сторонке. Перед эргономическим креслом фирмы "Льеж", с многократно прожженной и усеянной пятнами от кофе обивкой, возвышался метровый квадрат матового стекла, обрамленный грубой рамкой и с дикой порослью проводов, подходящих к нему сзади. Красивенький корпус от "Эппла" был снят, а его торчащие наружу внутренности соединялись с каким-то ящиком мутного стекла, в котором что-то прерывисто, многоцветно помигивало и посверкивало. На столе стояли три кружки, в одной из которых чернело немного остывшего кофе, а в двух других бугрился слой коричневого от гущи, присохшего сахара, пристроенные самым причудливым, но при этом носящим явственные черты сугубо инстинктивной деятельности образом объедки совершенно сухих, покоробившихся бутербродов с маслом и сыром, ржавые огрызки яблок, с воткнутыми в них окурками, отдельные столбики сигаретного пепла, одиннадцать бутылок из-под минеральной воды и несколько непонятного назначения продолговатых предметов самого подозрительного вида.
